Страница 6 из 28
— Коля, Лиза, — начала она, и голос ее стал тише, без прежней игривости. — Я не просто так приехала. Мне надо было отвлечься.. и предупредить вас.
Николай насторожился:
— О чем?
— В Петербурге очень неспокойно. Все только и говорят, что о Балканах. Что Австрия готовится ударить по Сербии. А за Австрией и Германия. И наши.. наши тоже ввяжутся.
Я замерла. Ком застрял в горле. Я знала. Я помнила даты, имена, события. Пусть не все, но самые важные. И каждый раз, когда кто-то произносил такие слова, у меня внутри все сжималось.
Аня продолжала, понизив голос:
— Я слышала разговоры в гостиных, у мужа на приемах.. Государь колеблется, но военные уже точат сабли. Говорят, это вопрос нескольких месяцев. Может, даже недель.
Николай отодвинул тарелку. Лицо его стало жестким, каким я его видела редко: только в минуты настоящей тревоги.
— Война? С кем? С Германией? Это же безумие. У нас хозяйство, поля, дети..
— Аня, ты точно уверена? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спросила, зная правду, но чтобы поддержать разговор. — Или это просто слухи?
— Слухи? — Аня горько усмехнулась. — В прошлом году мы смеялись. А теперь.. теперь уже не до смеха. Знаешь, как у нас называют этот год? «Последний мирный». Шепотом, но называют.
«Она даже не представляет, насколько права», — подумала я. И в который раз пожалела, что не могу сказать правду. Не сейчас. Не за обедом. Может, никогда. А если и скажу, поверят ли? Или решат, что я сошла с ума?
Николай провел рукой по лицу, устало, будто сбрасывая невидимую паутину.
— Война – это разорение. Моя мельница, кооператив, все пойдет прахом. А главное, людей заберут. А дети..
Я положила ладонь на его руку:
— Коля, не сейчас. Не при детях.
И тут Маша, которая, как выяснилось, все прекрасно слышала и понимала, вдруг звонко спросила:
— Папа, а война – это страшно?
Сережа выпрямился, важный, как маленький генерал:
— Я пойду защищать маму и Машу. И тетю Аню.
Аня сглотнула, и я увидела, как ее глаза заблестели.
— Дай бог, чтобы не пришлось.
Некоторое время ели молча. Компот давно остыл, ложки стучали о стенки чашек, подбирая распаренные фрукты, и этот звук казался слишком громким в наступившей тишине.
Аня отодвинула от себя пустую посуду.
— Коля, я хочу попросить.. Можно я поживу у вас подольше? Не неделю, а.. может, до осени? Или пока..
Николай посмотрел на нее, и в его взгляде не было удивления, только тепло.
— Ты же знаешь, твой дом здесь. Всегда.
— Оставайся, сколько захочешь, — добавила я. — У нас места много. И дети тебя любят. Но Володя.. что Володя?
Аня отвела взгляд, теребя край скатерти.
— Володя, как всегда. Ему дела нет. Он, наверное, сейчас в своем клубе, в карты играет, а я.. я устала. Устала притворяться, что у нас семья.
— Если он обижает, скажи, — голос Николая стал жестким. — Я доеду до Петербурга, поговорю по-свойски.
Аня покачала головой:
— Не обижает. Просто.. я чувствую, что нужна здесь. Хоть кому-то.
Я взяла ее за руку, сжала.
— Ты нужна. И не «кому-то», а нам. Оставайся. А там видно будет.
Посмотрела в окно, где за стволами яблонь виднелось поле, а за ним – лес, а за лесом –горизонт, за которым уже, возможно, собирались тучи.
— Спасибо, — тихо сказала Аня. — Я вам так благодарна.
— Не за что, — ответил Николай. — Ты дома, Анна.
Я поднялась, чтобы помочь убрать со стола, но Анюта уже ловко собирала тарелки. Дети выпросили еще по чашке компота и теперь сидели, притихшие, уставшие от обильной еды и взрослых разговоров.
— Пойдемте в гостиную, — предложила я. — Там прохладнее.
Николай подал руку Ане, она оперлась, и они пошли первыми. Я задержалась, чтобы взять Машу на руки: малышка уже клевала носом.
— Мам, — спросила она сонно, — а война правда будет?
— Не знаю, милая, — ответила я тихо. — Но мы сделаем все, чтобы ты ее не заметила.
И сама не знала, верю ли в эти слова.