Страница 24 из 28
Глава 15. В ожидании
Глава 15. В ожидании
Февраль подходил к концу, но зима не сдавалась. Метель улеглась только к третьей неделе, и теперь снег лежал плотный, настырный, не думая таять. Я стояла у входа в теплицу, придерживая полушубок, и смотрела на грядки.
Здесь было по-другому. Здесь жило лето.
Стеклянная крыша пропускала мутный февральский свет, но печь гудела, глиняные трубы капельного полива тянулись вдоль стеллажей, и воздух пах не морозом, а землей, влагой и зеленью. Огурцы уже давали первую завязь, помидоры набирали цвет, а горошек — тот самый, мозговой, ранний — выбросил усики и цеплялся за шпалеры.
Теплиц у нас теперь было три. Первая, с которой все начиналось, самая старая и в которой вечно пропадал Фомич. Вторая, побольше, для цитрусов и зимней выгонки зелени. И третья, где мы пробовали новые сорта и учили ребятишек из школы. Коля тогда настоял: «Пусть с малых лет знают, как земля кормит». И правда, после уроков детишки прибегали, помогали, глаза горели. Теперь и зимой у нас были и огурцы, и помидоры, и зелень. Не чудо, а уход и знание.
— Хорош, батюшка, — сказал Фомич из своего плетеного кресла. Он прищурился, разглядывая грядку. — Не перерос бы, пока барин вернется.
— Не перерастет, — ответила я, проходя между стеллажами. Останавливалась, трогала стручки, прикидывала в уме. — Еще неделя, максимум две. А потом будем собирать каждый день.
— И сколько ж с него возьмешь? — Фомич отложил лыко. Он в последнее время маялся без дела и плел лапти для внуков, больше для успокоения рук, чем по нужде.
— С этой грядки банок сорок, — прикинула я. — Если по полфунта в каждую. Маловато. Но весной, когда посадим в открытом грунте, будет другое дело.
Фомич кивнул, помолчал, потом спросил:
— А зачем вам, Лизавета Семеновна, эти банки? Урожай и так не пропадает. Сушильня вон работает.
— Сушильня – это одно, — я села на скамейку напротив, вытирая руки о передник. — А консервы – другое. Их можно хранить годами, и вкус как у свежих. Зимой в городе продавать втридорога. А если война начнется, так и вовсе без цены.
Фомич перекрестился мелко, привычно:
— Упаси господи.
Я не стала спорить. Он из старой закваски, ему не объяснишь, что война уже дышит в затылок. Я знала. Читала газеты, которые выписывал Коля: «Правительственный вестник» и «Биржевые ведомости». Статьи про то, что Россия должна защитить братьев-славян. Будто кто-то уже все решил, и наше дело – только подчиниться.
Нет уж. Мое дело – чтобы Каменевка выстояла.
Вернувшись в кабинет, я прошла к столу, где лежала моя тетрадь. Раскрыла на расчетах. Цифры, цифры. Граммы, литры, минуты. Все по-моему, по-современному. «Горошек: заливка – 30 г соли, 20 г сахара на литр воды. Бланшировка – 3 минуты». Это моя часть. А вот стерилизация.. Для домашней кухни – 70 минут при кипении. А на заводе будет иначе. Там – автоклав. Там Илья будет колдовать с давлением и температурой. Мое дело – подготовить сырье так, чтобы ему осталось только загрузить банки в машину.
Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Мысленно разделила все на две половины.
Мое: Сорта. Сроки сбора. Как мыть, как бланшировать, в каком рассоле заливать. Пропорции – да, но для баб я переведу их на горсти и ведра. Им не нужны граммы. Им нужно, чтобы понятно было и чтобы получалось всегда одинаково. И еще, ровно укладывать продукт в банки, чтобы вес был один к одному, и заливку наливать строго до метки. Потому что машина, которая будет закатывать, не прощает перелива.
Ильи: Автоклав. Давление. Температура выше ста градусов. Закаточная линия: как настраивать, чтобы крышка садилась ровно и герметично. И еще, проверка готовых банок, отбраковка.
Я открыла тетрадь, перелистнула на чистую страницу и написала крупно:
«Лиза: что, как и сколько положить в банку. Илья: как превратить это в консерву и закатать навечно».
Потом ниже:
«Для баб: все в фунтах и ведрах. Учить мытью, сортировке, бланшировке, фасовке. Закатку не трогать – это машина и Илья».
Это будет наш первый заводской устав.
Я разложила на столе чистые листы, достала карандаш и принялась переписывать черновики, уже для работниц, не для себя.
Писала так, чтобы поняла любая баба, даже самая неграмотная. Без граммов, без литров.
«Зеленый горошек. Бери только молодой, мозговой. Стручок упругий, зерно мягкое. Мой в проточной воде, не в ведре. Бланшируй: опускай в кипяток, считай до ста восьмидесяти. Потом сразу в холодную воду. Фасуй: ровно до плечиков банки, не утрамбовывай, пусть лежит свободно. Заливка: на ведро воды полфунта соли и горсть сахару. Наливай по метку на горлышке — два пальца ниже края. Перельешь и машина не закатает. Недольешь — будет пустота. Дальше, не твоя забота: банки пойдут на закаточную линию, а потом в автоклав к Илье».
«Огурцы. Только свежие, не вялые. Калибруй один к одному. Мой щеткой, цветки оборви. Укладывай стоймя, плотно, но чтобы не давить. Рассол: на ведро воды фунт соли, две ложки уксусу. Заливай до метки. Дальше, Илья и автоклав».
«Томаты. Бери перезревшие, не товарные, на продажу не годятся, а на пасту в самый раз. Протри через сито, увари до густоты сметаны. На ведро массы полфунта соли. Кипяти пять минут, разливай в банки до метки. Дальше, опять Илья».
Я перечитала и мысленно добавила: «Это пробная партия, для начала. А потом, когда наладим процесс, запустим и соус с базиликом и чесноком, покрепче, понаваристее. Но сначала надо, чтобы бабы руки набили, а автоклав показал себя. Паста – она проще, с нее и начнем».
Снова перечитала, поправила кое-где. Про тушенку я пока не писала. Мясо – дело серьезное, там и стерилизация дольше, и давление выше. Пусть Илья сначала автоклав обкатает на овощах, а потом уже возьмемся за мясные консервы. Успеется, если война не завтра.
За окном уже серело. Я потянулась, посмотрела в сторону завода: его силуэт темнел за снежной пеленой. Цех выстроили еще осенью, стены подняли, крышу накрыли. Но внутри сейчас пусто и нетоплено: печи только сложили, оборудование еще в пути. В таком холоде с продуктами не поработаешь: рассол замерзнет, руки отмерзнут. Поэтому и учить баб буду здесь, на кухне. Главное, чтобы руки запомнили, а где делать – неважно. Тепло, чисто, вода под боком. А как привезут автоклав и закаточную линию, перейдем в цех.
— Лизавета Семеновна, — в дверь заглянула Анюта. — Там бабы пришли. Которых вы велели собрать.
— Пусть на кухню идут, — сказала я, закрывая тетрадь. — Я сейчас.