Игра

Чтобы снова смотреть? Снова помнить? Снова чувствовать?

Нет.

Тьма была лучше. Тьма не задавала вопросов.

— Лиз!!!

Голос стал ближе. Живее. Злее. И это почему-то раздражало.

Ну чего он орет?

Неужели не видит, что я наконец нашла место, где мне не надо быть никем?

— Он не человек! — донеслось до меня сквозь гул. — Слышишь? Он не человек, Лиз! Не Игрок! Не Проекция! Очнись!

Тимри.

Нет.

Не об этом.

Не про него.

Про того, кого я убила.

Кого я резала.

Кого...

Тьма вдруг дрогнула.

Словно в ней появилась трещина.

Тонкая. Белая. Живая.

А потом меня резко, почти грубо, выдернули назад.

* * *

Первое, что я почувствовала, — воду.

Но не ту. Не мертвенно-холодную. Другую. Тяжелую, плотную, но не враждебную. Она касалась кожи, давила на плечи, но не душила.

Я распахнула глаза.

И тут же вдохнула — рывком, со всхлипом, как после долгого плача. Хотя плакать я, кажется, начала уже после вдоха.

Мы были под водой.

Но не в воде.

Вокруг нас держался огромный пузырь воздуха. Чуть мерцающий по краям, прозрачный. А за ним темнело море, и где-то далеко, выше, ломался, рассыпался и оседал водный дворец Тимри.

Я сидела на коленях. Джей держал меня за плечи обеими руками. Слишком крепко. Почти больно.

— Дыши, — сказал он.

И только тогда я поняла, что снова задыхаюсь. Не от воды. От рыданий, которые рвались изнутри так резко, будто все, что я не могла чувствовать там, в тьме, разом вернулось назад.

Я вцепилась в его рубаху.

Не думая. Не красиво. Не гордо. Просто как тонущий человек хватается за все подряд.

И меня прорвало.

Я плакала так, как не плакала, кажется, с похорон мамы. Без попыток держать лицо. Некрасиво. Слезы, всхлипы, дрожь, бессмысленные вдохи, боль в груди, боль в горле, боль вообще везде.

И все это — под водой.

Очень символично. Просто чудесно.

Он ничего не говорил. Не гладил меня по голове. Не шептал ничего утешительного.

Просто держал. Крепко. Надежно. Живым кольцом рук, за которое я цеплялась, пока меня трясло изнутри.

И, наверное, только поэтому не распалась окончательно.

Не знаю, сколько это длилось. В Игре вообще многое длится странно. Минута может быть длиннее часа, а день сжимается в один выдох. Но когда я наконец начала хоть немного соображать, слезы уже не лились потоком. Просто текли. Тихо. Горячо. И мне было так стыдно за этот жар, будто даже слезы не имели права быть на моих глазах.

Я медленно выпрямилась.

Он сразу убрал руки. Не отшатнулся, но дал пространство.

Как будто точно знал, в какой момент мне оно понадобится.

— Прости, — сказала я хрипло.

Он посмотрел так, будто я сказала что-то удивительно глупое.

— За что?

— За... — Я повела рукой куда-то в сторону, обозначая сразу все: слезы, срыв, сад, мертвого Тимри, кровь, тьму, себя саму. — За это.

— Не надо, — ответил он.

— Надо, — упрямо сказала я. — Я сорвалась.

— Да.

— И...

— И этого больше нельзя допускать, — спокойно закончил он.

Я уставилась на него.

Он не стал говорить, что “ничего страшного”, “ты не виновата”, “ты молодец”. Не начал делать вид, что все в порядке. Не сгладил. Не соврал.

Просто сказал правду. Спокойно и честно.

Я сорвалась. И так больше нельзя.

И почему-то именно от этого мне стало легче.

Не хорошо. Но легче.

— Я не хочу... — начала я и запнулась. Слова не хотели собираться. — Я не хочу становиться такой.

Его лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

— И не станешь, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты сейчас сидишь и боишься этого, — ответил он. — А не оправдываешь себя.

Я отвела взгляд.

За стенкой пузыря медленно покачивались темные водоросли. Где-то далеко мелькнула рыба. Обломки дома Тимри оседали вниз, и от этого зрелища внутри меня снова кольнуло, но уже тупо, глухо. Как синяк, который будет болеть еще долго.

— Я научу тебя, — сказал он вдруг.

Я снова посмотрела на него.

— Чему?

— Не давать чувствам ломать тебя. И не давать им решать за тебя, кого убить, а кого спасти.

Это прозвучало жестко.

И вместе с тем — почти как обещание.

Я судорожно вдохнула.

— А сам умеешь?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать.

Он усмехнулся. Но как-то криво. Без привычной легкости.

— Не всегда.

Вот.

Вот оно.

Правда.

Короткая, некрасивая, но правда.

И вдруг стало слишком ясно: он говорит так не потому, что умный. И не потому, что любит раздавать нравоучения. Он просто знает цену тому, о чем говорит. Изнутри. На собственной шкуре. И от этого мне стало... не жалко его, нет. Что-то другое.

Ближе.

Опасно ближе.

Я отвела взгляд первой.

Потому что если еще немного смотреть ему в лицо в такие моменты, можно окончательно забыть, что он вообще-то редкая сволочь.

— Что теперь? — спросила я тихо.

Он посмотрел вверх.

Туда, где далеко-далеко колыхалась черная поверхность воды.

— Теперь мы уходим.

— Куда?

— Туда, где нас не сразу найдут.

— А найдут?

— Да.

— Дмитрий?

Он кивнул.

На секунду мне снова стало холодно. Не от воды. От памяти о той белой лже-луне над городом. О луче. О том, как крыша вспыхнула под ним.

— Кто он такой? — спросила я. — По-настоящему.

Он долго молчал.

Я уже решила, что ответа опять не будет. Но потом он все-таки сказал:

— Тот, кого я когда-то считал братом.

Я застыла.

Слова вроде бы простые. Но в них было столько всего, что я даже не сразу смогла это распутать. И боль. И вина. И злость. И память. И что-то такое древнее, что я даже не знала, как к нему подступиться.

— А теперь? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

Очень спокойно.

Очень прямо.

— А теперь нам лучше не попадаться ему на глаза.

И в этом ответе было все.

Не только страх.

Не только опасность.

Еще и то, что до этой истории с Дмитрием я пока не доросла. Что если сейчас начну спрашивать дальше, меня либо пошлют, либо ответят так, что лучше бы не отвечали.

Я кивнула.

— Ладно.

Он поднялся первым и протянул мне руку.

Я уставилась на нее.

Не потому что не хотела брать. Наоборот. Как раз слишком хотела. Просто вдруг стало страшно от простоты этого движения. От того, как легко он сейчас предлагает опору. От того, как легко я ее приму.