Игра

Глава 10. Алело…

Мне кажется, если бы в тот момент меня спросили, как я себя чувствую, я бы ответила честно: никак.

Не плохо. Не хорошо. Не страшно. Не больно.

Никак.

Наверное, так и выглядит внутренний обрыв. Когда тебя не рвет на части с красивым трагизмом, не размазывает истерикой по полу, не выбивает громом и молнией. Просто в какой-то момент внутри щелкает, и все. Пусто.

Я стояла посреди разгромленного сада и смотрела на свои руки.

На пальцах алело.

На ледяном клинке алело.

На дорожке, на траве, на черных доспехах — тоже.

Это было слишком много. Слишком ярко. Слишком по-настоящему. Красный в этом саду выглядел не цветом, а ошибкой. Грязной, дикой, мерзкой ошибкой, которую уже не вычеркнешь.

Клинок в моей руке начал таять. Медленно. Прозрачные капли стекали по пальцам, смешиваясь с кровью, и мне вдруг стало тошно от одного этого зрелища. Ледяная вода и горячее красное. Как будто мир специально решил показать мне все до конца. Мол, смотри. Не отворачивайся. Это сделала ты.

— Лиз...

Голос Джея донесся как будто издалека. Не из-за спины, не из сада, не из этого времени. Откуда-то сквозь вату.

Я все равно не обернулась.

Потому что если обернусь — увижу его лицо. А если увижу его лицо — это все окончательно станет правдой. И Тимри станет правдой. И его мертвые глаза. И я. И то, что я только что сделала.

Мне хотелось проснуться.

Просто взять и проснуться.

В своей квартире. Под дождь за окном. От неудобной позы на кухонном стуле. От звука чайника. Да хоть от звонка отца. От чего угодно. Лишь бы не здесь. Не в этом саду. Не с этим алым на руках.

Но сон, если это и был сон, оказался удивительно мерзким и устойчивым. Никуда не девался.

— Лиз, посмотри на меня.

Я не хотела.

Совсем.

Но в голосе Джея не было приказа. И злости не было. И даже привычной насмешки не было. Только усталость и что-то еще. Что-то такое, от чего внутри в нормальном состоянии должно было заболеть сердце.

Я медленно повернула голову.

Он стоял совсем рядом.

Лицо у него было белое. Не бледное даже, а именно белое, как бумага перед текстом. Слишком спокойное. Слишком собранное. И только глаза выдавали все, что внутри. В них была такая глухая, темная боль, что я тут же отвела взгляд.

На секунду. Не выдержала.

Он заметил. Конечно, заметил.

— Это не люди, — тихо сказал он.

Я не сразу поняла смысл фразы.

Потом поняла.

И меня прорвало.

— Что? — голос сорвался, как надломленная струна. — Что значит “не люди”? Ты издеваешься? Я только что...

Слова застряли в горле.

Я только что убила.

Кого — уже второй вопрос.

Но убила я.

Меня затрясло так резко, что я едва не уронила остаток клинка. Он окончательно растаял, вода стекла на траву, а я все не могла разжать пальцы. Будто продолжала держать что-то острое. Или будто если разожму — меня саму что-то разорвет изнутри.

— Это Ищейки, — сказал Джей. — Не Игроки. Не Проекции. Они созданы для охоты и убийства. Для них это единственная функция.

— Замолчи, — выдохнула я. — Просто... замолчи, ладно?

Потому что дело было уже не в них.

Я слышала его. Понимала. Наверное, даже знала, что он не врет. Но в тот момент это ничего не меняло. Совсем. Потому что внутри меня уже встало то страшное, темное знание, которое не рассуждает логически. Которое не делит на “настоящих” и “ненастоящих”. Оно просто говорит: ты смогла. Ты взяла и перерезала. Не одного. Нескольких. Так быстро, так хладнокровно, как будто всегда умела.

А если умела — кто ты тогда?

Откуда в тебе это?

Я сделала шаг назад.

Потом еще один.

Пятка скользнула по мокрой траве, и я чуть не упала. Джей дернулся, как будто хотел схватить меня, но не стал. Только руки напряженно сжал.

Хорошо.

Не надо меня трогать.

Если он сейчас меня коснется, я, кажется, просто рассыплюсь.

— Лиз...

— Не трогай меня.

— Я и не...

— Не подходи, — сказала я уже тише, но почему-то от этого только страшнее.

Он замер.

Между нами было всего несколько шагов. И кажется, за все время, что мы знали друг друга, это были самые длинные несколько шагов.

Я слышала воду. Где-то еще рушились стены дома. Где-то что-то падало. Мир продолжал жить, ломаться, существовать. Но все это стало таким далеким, будто за стеклом.

Передо мной был только он.

За спиной — Тимри.

А внутри — пустота с обломанными краями.

— Я не хотела... — голос дрогнул, и я тут же возненавидела себя за это. — Я не... Я не должна была...

Он смотрел на меня очень внимательно. Без жалости. Без страха. И от этого было еще хуже.

— Ты сорвалась, — сказал он. — Это да. Но ты не чудовище.

Я засмеялась.

Очень тихо. Очень хрипло. И самой от этого смеха стало мерзко.

— Да? — спросила я. — А кто?

Он не ответил сразу.

И в этот короткий провал между его молчанием и моим следующим вдохом что-то внутри меня окончательно сдвинулось.

Я перестала слышать сад.

Перестала видеть его лицо.

Перестала чувствовать ноги.

Как будто меня кто-то медленно, но очень уверенно вытаскивал из мира.

Сначала стало тихо.

Потом холодно.

Потом темно.

* * *

Я стояла во тьме.

Нет, не так. Меня стояло во тьме.

Потому что “я” там почти не было.

Тьма была не вокруг. Она была везде. Под кожей, за глазами, в воздухе, в пустоте, в молчании. Не страшная даже. Просто холодная, бесконечная и удивительно удобная.

В ней ничего не надо было объяснять.

Не надо было вспоминать.

Не надо было смотреть на руки.

Не надо было думать, кто ты после того, как в тебе нашлось это — быстрое, ровное, смертельное.

Тьма принимала все без вопросов.

Я вдруг поняла, как легко в ней остаться.

Просто не двигаться.

Не слушать.

Не возвращаться.

Пусть все уйдет. И Джей. И Игра. И город. И Тимри. И я тоже.

Там, в этой тьме, мысль о том, чтобы исчезнуть, казалась не ужасной, а логичной. Удивительно логичной. Как будто после того, что произошло, так и должно быть. Ты больше не имеешь права на свет, на дружбу, на смех, на руки, на полет. Ты испачкала это все. Ты сама испачкалась.

Значит, сиди здесь.

Правильно.

Честно.

По заслугам.

— Лиз!

Голос ударил откуда-то сверху. Или сбоку. Или из меня самой. Неважно.

Я зажмурилась.

Не хочу.

— Лиз, вернись!

Нет.

Зачем?