Страница 31 из 51
— Эй, малышка, у тебя все хорошо? Это не тебя там ждут? — кивает он в сторону угла, где сидит вампир.
Я растягиваю улыбку на своем лице и тихо говорю с мольбой в голосе:
— Все хорошо. Скажите, я красивая? Пожалуйста! Мне это важно знать!
Бармен смотрит на меня, потом бросает взгляд в угол, где сидит Кайлан Вайтс, и в его глазах мелькает что-то вроде усталого понимания. Он вытирает стойку тряпкой.
— Красивая? Детка, — звучит его грубоватый, но без злобы, голос, — ты сейчас выглядишь как чертенок после драки с ангелом. Разбитая. Заблудившаяся. И слишком молодая, чтобы сидеть здесь в одиночку и спрашивать об этом у таких, как я. Послушай старика: красота — это не то, что тебе скажет первый встречный в баре. Это то, что ты должна почувствовать сама. И никогда не пытайся ее найти в чужих для тебя глазах.
В этот момент из угла поднимается темная фигура. Вампир неспешно подходит к стойке. Он не смотрит на бармена. Его взгляд целиком прикован ко мне. В его глазах нет осуждения, есть лишь усталость.
— Он права, — произносит он тихо, но так, что его слова четко слышны сквозь шум бара. — Вопрос не в том, красива ли ты. Вопрос в том, почему тебе так отчаянно нужно это слышать от кого-то другого.
Вайтс кладет на стойку несколько купюр, больше, чем стоит.
— Это за меня и за нее, — бросает он слова в сторону бармена. Затем разворачивается ко мне и задает вопрос. — Зачем ты ищешь подтверждение своей ценности там, где его быть не может?
Вампир не делает никаких движений. Не приказывает встать. Он просто ждет, глядя на меня, предлагая не утешение, а жесткую, неудобную правду. И в его молчаливом ожидании я чувствую больше уважения к своей боли, чем во всех пустых потенциальных комплиментах мира.
Не отводя взгляд от серых глаз, ставших мне сейчас самыми близкими, я произношу:
— Я просто хотела любить и чтобы меня… любили.
Слова вырываются тихо, почти шепотом, но в них столько боли, что они заглушают шум бара. Кайлан Вайтс замирает. Его ледяное, безупречное выражение лица на мгновение дает трещину. В его глазах, обычно таких непроницаемых, мелькает нечто сложное и непонятное мне. Он отводит взгляд, глядя куда-то в пространство за мной, словно вспоминая что-то.
— Любовь, — произносит он наконец, и его голос звучит тише, глубже, чем обычно, — это не то, что можно выпросить у прохожего на улице. И не то, что можно найти в баре. — Он медленно поворачивает голову и встречается с моим взглядом. — Это сила, которая либо возвышает, либо уничтожает. Ты ищешь ее снаружи, потому что не нашла ее внутри, в моей резиденции. И пока это так, любое «люблю», которое ты услышишь, будет лишь эхом твоей собственной пустоты.
Вайтс делает паузу и продолжает:
— Я не могу дать тебе любовь, Амбер, — говорит он, и в его голосе нет ни жестокости, ни сожаления, только холодная, неумолимая правда. — Никто не может дать ее. Но я могу научить тебя чему-то, что важнее. Научить тебя быть. Быть настолько цельной, что тебе не понадобится спрашивать у мира, достойна ли ты любви. Мир будет знать это, просто глядя на тебя. Готова ли ты к этому? Или ты предпочитаешь дальше искать легкие фальшивые ответы в чужих глазах?
Вампир не предлагает руку и сердце, как положено в женских романах, когда главный герой спасает девушку от опасности. Не обещает счастья. Он предлагает только трудный путь к нему. И ждет моего ответа.
А я молча опускаю голову и вновь вспоминаю слова бабушки: «Нельзя отказаться от того, что предназначено тебе судьбой, дитя мое. Но можно изменить, не смотря на то, что это почти нереально».
Глава 16
Второй шанс
Кайлан Вайтс выходит из бара. Я послушно следую за ним. Но когда впереди уже начинают мерцать огни парадного въезда, Кайлан внезапно просит водителя притормозить. Машина замирает не у высоких кованых ворот, а у края старой рощи, чьи густые тени кажутся чернильными пятнами на фоне ночного неба. Мы выходим на пустынную, освещенную фонарями аллею. Тут Вайтс останавливается и поворачивается ко мне. Его тень, отброшенная светом, ложится длинной черной полосой на тропинку.
— Амбер, — произносит он, с едва сдерживаемым раздражением. — Я больше не приму этого. Не приму твоего слепого послушания. Не приму молчаливую рабыню. — Вампир делает шаг ближе, и его глаза, в свете фонаря, кажутся почти черными. — Это путь в никуда.
Мужчина пристально продолжает смотреть на меня, будто пытается разглядеть что-то сквозь толщу льда, которую я воздвигла вокруг себя за все то время, что жила у него. Что же, господин Вайтс, со стороны я стала вашим собственным отражением, только в женском обличьи.
Не получив от меня никакой реакции, Верховный продолжает:
— Ты хочешь, чтобы я приказывал, а ты исполняла? Хорошо. Вот мое первое и последнее указание в данном случае: перестань. Перестань пытаться стать тем, кем, как ты думаешь, я хочу тебя видеть. Я не хочу видеть тень. Я хочу видеть тебя. Со всей твоей яростью, твоим страхом, твоими глупыми вопросами и твоим невыносимым, огненным упрямством, — его голос понижается до шепота, но от этого он звучит только весомее. — Совершенство — не в отсутствии ошибок. Оно — в силе подняться после падения. Ты поняла?
Вампир замолкает, он снова ждет моего ответа. Любого. Но не молчания. Мой разум принимает правила игры: он желает знать какая я внутри? Что тревожит меня?…
Я киваю в знак согласия и получаю следующие вопросы от него:
— Тогда скажи, чего ты хочешь? Но не то, что нужно или правильно, а то, что действительно требует твое сознание, твоя личность?
Вот на эти вопросы у меня давно готов ответ, который я мгновенно произношу:
— Я хочу тебя! — выпаливаю я прежде, чем разум успевает возвести барьеры. Моё сознание больше не желает лгать — это единственное желание, которое имеет значение.
Слова повисают в холодном ночном воздухе. Верховный замирает. Полностью. Кажется, даже его дыхание останавливается на миг. Его лицо, обычно всегда такое застывшее и не пропускающее ни единой эмоции, становится похоже на маску из белого мрамора, в которой только глаза — живые, глубокие, цвета холодной стали — отражают вспышку чего-то опасного с долей фатальности.
Вайтс медленно, очень медленно, поворачивает голову, его взгляд впивается в меня. В нем читается молчаливое признание. Никаких эмоций, только холодная ярость двух штормов, сошедшихся в одной точке. Мы больше не учитель и ученица.