Страница 2 из 56
— Не обижайтесь на меня, мисс Лейт. Но значит, вам сейчас около сорока лет?
Карен принялась с невозмутимым видом размешивать чай в другой чаше.
— Замечательно, — пробормотал мистер Квин. — Мне говорили, что в эти годы жизнь только начинается.
Робкий и усталый взгляд Карен теперь был прикован к груди доктора Макклура.
— Это просто совпадение. Жизнь начинается и в пятьдесят и в пятнадцать лет. — Она негромко вздохнула. — Жизнь начинается, когда приходит счастье.
Женщины многозначительно переглянулись, понимая, что имеет в виду Карен: ведь к ней в одно и то же время пришли и слава и любовь. Одна из них не без тайного коварства осведомилась у доктора Макклура, что он об этом думает.
— Я больше не принимаю роды, — коротко бросил тот.
— Джон! — упрекнула его Карен.
— Ну что ж! — махнул он массивной рукой. — Я не интересуюсь началом жизни. Я интересуюсь ее концом.
Никто не стал объяснять, что он подразумевает, поскольку доктор Макклур был заклятым врагом смерти.
Некоторое время все молчали. Доктор Макклур не только постоянно имел дело со смертью, но и обладал мощной духовной энергетикой, заставляющей людей притихнуть, часто помимо их воли. В нем чувствовалась какая-то чистота, будто скопившаяся пыль и земная грязь стерилизовались от контакта с ним, а у собеседников возникала неловкость, и они начинали думать о карболке и белых халатах. Одним словом, его воспринимали как верховного жреца некоего эзотерического культа. О нем ходило немало легенд.
Деньги и слава для него ничего не значили, возможно, потому, как утверждали завистники из числа его коллег, что и того и другого у него хватало с избытком. К большинству людей он относился как к насекомым, копошащимся под окуляром микроскопа, и считал их пригодными лишь для лабораторных исследований. А когда они начинали его раздражать, он нетерпеливо прихлопывал их своими большими волосатыми руками.
Доктор Макклур был человеком рассеянным и неряшливым. Никто не помнил, когда он носил хоть какой-то другой костюм, а не этот, старый, коричневый, мятый, с потрепанными лацканами и манжетами и небрежно болтавшийся на плечах. А еще он был человеком физически сильным и очень усталым и, хотя выглядел моложе своих лет, в то же время казался столетним старцем.
Любопытный парадокс: этот суровый человек, внушавший людям искренний страх и заставлявший их чувствовать себя детьми, сам был сущим ребенком во всем, кроме его работы. Он часто бывал сердит, беспомощен, а в большом обществе — даже робок и совершенно не сознавал, какое впечатление производит на окружающих.
Теперь Макклур не отводил от Карен страстного, умоляющего взгляда — так смотрят дети на мать в минуты крайней опасности — и недоумевал, почему все внезапно смолкли.
— А где Эва, Джон? — торопливо спросила Карен. Когда доктор смущался и не знал, что ему делать, у нее обычно пробуждалось шестое чувство.
— Эва? По-моему, я ее видел…
— Я здесь, — откликнулась высокая девушка, стоящая на ступеньке павильона. Но не стала к ним подходить.
— Вот она, — с облегчением подтвердил доктор Макклур. — Ну как, тебе удалось развлечься, дорогая? Ты хочешь…
— Где ты была, милочка? — поинтересовалась Карен. — Ты здесь со всеми знакома? Это мистер Квин, я не ошиблась? Мисс Макклур. А это…
— По-моему, мы все уже когда-то встречались, — ответила Эва Макклур с легкой, светской улыбкой.
— Нет, мы с вами никогда не встречались, — искренне возразил мистер Квин и тут же встал.
— Папа, у тебя опять съехал галстук, — заметила мисс Макклур, проигнорировав мистера Квина и холодно глянув на остальных мужчин.
— О, — вздохнула Карен. — Его просто невозможно привести в приличный вид.
— Со мной все в порядке, — промямлил доктор Макклур и отошел в угол.
— А вы тоже пишете, мисс Макклур? — полюбопытствовал поэт.
— Я ничего не делаю, — любезно пояснила девушка. — Извините меня, Карен. Кажется, я вижу… — И, оставив разочарованного поэта и других гостей, она скрылась в толпе беспрестанно сновавших взад-вперед японских слуг. Их наняли на этот вечер, и они подавали собравшимся всевозможные невиданные экзотические блюда. Однако Эва больше ни с кем не говорила и, не оборачиваясь, проследовала к маленькому мосту в глубине сада. Вид у нее был очень хмурый, даже сердитый.
— У вас очаровательная дочь, доктор, — пропыхтела русская дама-писательница. Ее огромная грудь колыхалась под блузой из тюля. — Приятно видеть столь здоровое и свежее существо!
— Да и как ей такой не быть! — откликнулся доктор Макклур, поправляя галстук. — О ней хорошо позаботились. Вот и вырос отличный образец.
— У нее великолепные глаза! — отнюдь не поэтически заметил поэт.
— Но, как мне кажется, слишком холодные.
— О, Эву рассматривают, точно она на сцене, — улыбнулась Карен. — Кто-нибудь хочет еще чаю?
— По-моему, замечательно, что у вас нашлось время для воспитания девочки, доктор, — вновь запыхтела русская дама.
Доктор Макклур посмотрел сначала на поэта, потом на русскую даму, — у обоих были плохие зубы, и к тому же он терпеть не мог обсуждать свои личные дела с посторонними.
— Джон находит время для всех, кроме самого себя, — поспешила вставить Карен. — Ему давно пора как следует отдохнуть. Еще чаю?
— Подобное отношение к себе — признак истинного величия, — произнес издатель Карен и сияюще улыбнулся. — Доктор, отчего же вы не поехали в Стокгольм в декабре прошлого года? Трудно себе представить: человек пренебрег международной медицинской премией!
— Не было времени, — пробурчал доктор Макклур.
— Он вовсе не пренебрег, — уточнила Карен. — Джон не может ничем и никем пренебречь. Он ведь настоящий ребенок.
— Именно поэтому вы и выходите за него замуж, моя дорогая? — осведомилась русская дама, запыхтев сильнее прежнего.
Карен улыбнулась:
— Еще чаю, мистер Квин?
— Это так романтично! — раздался пронзительный голос романистки, пишущей о Новой Англии. — Два лауреата премий, можно сказать два гения, соединяются, чтобы потом, по законам наследственности, создать…
— Еще чаю? — перебила ее Карен.
Доктор Макклур, бросив на дам сердитый, сверкающий взгляд, отступил в сторону.
По правде говоря, жизнь началась для этого доброго человека в пятьдесят три года. Он никогда не думал о возрасте, а потому не считал себя стариком, впрочем, как и молодым. Внезапный всплеск юношеского задора одновременно и забавлял, и раздражал его. Конечно, он мог бы получить медицинскую награду, не меняя хода своей давно сложившейся жизни. Но это означало бы неизбежную суету и шумиху, всегда вызывавшую у него одну лишь досаду. Интервью для прессы, приглашения на конференции и прочие торжественные заседания, присуждения почетных степеней… И он, по обыкновению, предпочел равнодушно отмахнуться. Доктор даже не поехал в Стокгольм, хотя его известили о награде еще прошлой осенью. Новое исследование без остатка поглощало все его время и внимание, поэтому май застал его в Нью-Йорке, а точнее, в его детище и империи — Онкологическом институте.
Однако влюбленность в Карен настолько ошеломила Макклура и выбила из колеи, что он на несколько месяцев погрузился в себя и замолчал. В его душе шла беспрерывная борьба, и он никак не мог избавиться от раздражения. Как же все чертовски ненаучно произошло — влюбиться в женщину, которую знаешь больше двадцати лет! Он помнил Карен еще угрюмым семнадцатилетним подростком, изводившим своего терпеливого отца бесконечными вопросами о Шекспире. Это происходило в доме Лейтов в Токио, где за окнами, на юго-востоке, как огромная порция мороженого, возвышалась Фудзияма.
В ту пору доктор Макклур был совсем молод и оказался в Японии в поисках материалов для своих первых исследований в области лечения рака. Тогда он вовсе не думал о Карен, а если и вспоминал о ней, то без каких-либо нежных чувств. Но вот ее сестра, Эстер, ему, конечно, нравилась. О ней он думал очень часто и воспринимал ее как земную богиню — с золотистыми волосами, чуть прихрамывающую. Так почему же он влюбился в Карен, которую не видел целых девять лет — с 1918-го по 1927 год?! Странный и какой-то инфантильный поступок. Только сердцу не прикажешь. Естественно, когда она покинула Японию и переехала в Нью-Йорк, он по сентиментальным причинам стал ее лечащим врачом. Старое знакомство, ну и тому подобное. Очевидно, ему хотелось это доказать. Похоже, сентиментальность — скверная штука. Уже одно то, что он сделался ее врачом, скорее могло бы отдалить их друг от друга и превратить их отношения в сугубо профессиональные… Но все вышло иначе.