Чужая жизнь

Дальше в родословной обнаруживались ослы, кобылы и прочие существа, о присутствии которых ничего не знала ни одна приходская книга. Особенно деятельный спорщик успел объявить себя родоначальником чужого семейства. Судя по возрасту собеседника, заслуга требовала пояснений, но спросить я не успел: оба разом взялись вытаскивать одну и ту же телегу. Не прошло и получаса, как они уже сидели рядом, ели хлеб и обсуждали, кто виноват в состоянии дороги; в этом вопросе между ними царило полное согласие.

Смотря на них, я вдруг понял, что ещё утром заметил берёзовую рощу только потому, что там было суше: не прикидывал, сколько людей можно спрятать за стволами, не высматривал, откуда простреливается поворот и куда отвести своих, если ударят с дороги. Оказывается, для этого понадобилось несколько месяцев переезда. В Польше я ещё выбирал место отдыха так, будто нас могли поднять по тревоге. Здесь искал, где подстелить Рудневу посуше и не увязнет ли колесо. Разбойников, конечно, никто не отменял; совсем расслабляться было рано. Но хотя бы на несколько часов лес перестал казаться местом, откуда обязательно должны выстрелить.

На выезде из одной деревни нас остановила женщина с корзиной битых черепков. Возница решил объехать лужу по краю её огорода. Она поставила корзину на землю и встала перед лошадью.

— Вороти.

— Да мне только колесом!

— Ты колесом, за тобой другой. Мне потом где сажать?

Он упомянул государеву службу. Женщина посмотрела на нас, потом снова на него.

— Государю тоже жрать надо.

Климов кашлянул, отвернулся. Я слез. Поперёк дороги у забора лежали жерди; попросил две, и мы подложили их под колёса. Возница ворчал, но поехал, куда велели. Женщина следила, чтобы мы вернули жерди. Я помог ей донести корзину до калитки, Павел попросил воды. Она вынесла ковш, напоила всех, включая возницу, и ещё посоветовала ему поправить сбившуюся подушку под хомутом. Тот проверил, поправил, поблагодарил. После недавних речей это прозвучало почти трогательно. К вечеру мы с таким плеском въехали в следующую колею, что лошадь остановилась сама; на этот раз возница промолчал и я тоже, потому что оба заранее знали, кому придётся слезать.

* * *

В Ишиме нам сообщили, что дальше вода сошла не везде. Один купец уверял, будто дорога совершенно проходима. Другой назвал его ослом и посоветовал нам сидеть на месте. Выяснилось, что оба сидят здесь третий день. Климов выслушал их, ушёл расспрашивать возниц и к вечеру привёл худого мужика с рыжеватой бородой. Тот знал дорогу до следующего жилья и брался провести нас утром. Долго смотрел на наш сундук, уточнял, насколько он тяжёлый. Я уже боялся, что часть имущества придётся оставить.

— Проедем, — сказал он наконец. — Только как скажу, так и делайте. На залитом не вскакивать, с повозки самому не прыгать. Куда покажу — туда ступайте, след в след.

— А по траве? — спросил Семён. — Вон там вроде суше.

— Где зеленее, там и засосёт. Сверху живое, снизу ещё не держит. Тебя достану, сапоги останутся.

Кочетов посмотрел на свои сапоги и больше спорить не стал. Утром проводник пошёл впереди с длинной жердью; местами мы вылезали из повозок и ждали, пока он проверит проход. Он останавливался, тыкал в землю, показывал, где держаться. Я добросовестно попадал сапогом в его след и старался не думать о том, насколько больше его вешу. Мне подумалось о Сусанине — или о ком-то из его родственников, удачнее выбравшем занятие. Идём по тракту, вроде бы по дороге, по которой ездят из года в год, а без собственного Сусанина нельзя. Хорошо ещё, этот заинтересован нас вывести. Мужик оглянулся:

— Ты чего усмехаешься? Тут глубоко.

— Я не про дорогу.

— А ты про неё думай пока.

Усмехаться я перестал почти сразу: на ближайшем шаге вода полезла через край сапога, и думать о постороннем стало некогда. У повозки впереди осело правое колесо. Возница приподнялся, собираясь погнать лошадь, но проводник рявкнул на него, и тот замер с поднятой рукой. Я уже подходил к задку: подхватим, вытолкнем, чего тут ждать?

— Не тронь пока, — остановил меня мужик. — Соседнее утопишь. Жерди несите, что сзади привязаны.

Мы с Кочетовым принесли жерди. Пришлось подлезать к колесу сбоку, стоя в воде почти по колено. Хотелось торопиться, а проводник всё проверял, двигал концы, заставил нас переставить одну жердь. Семён, удерживавший её возле ступицы, тихо ругался сквозь зубы.

— Руку дальше от колеса, — сказал я ему. — Придавит.

Парень послушался сразу. Хоть в этом злополучная зимняя поездка пошла на пользу. Когда проводник разрешил, мы налегли вместе. Лошадь шагнула, колесо поднялось на жердь и с мокрым чмоканьем вышло из ямы. Я едва удержался на ногах; Семён схватил меня за рукав и сам плюхнулся коленом в воду.

— Ладно, — выдохнул он, поднявшись. — Всё равно мокрый.

Я помог ему выбраться на край колеи. Советовать проводнику, как лучше устроить дорогу, не хотелось. Спросил только, где ещё придётся слезать, и запомнил место, которое он показал. До жилья он нас всё-таки довёл. Небольшой постоялый двор стоял на сухом бугре; у ворот торчали обломки старой оси, на заборе сушилась рогожа. Пока мы вытряхивали воду из обуви, проводник договорился остаться и утром довести нас до переправы. Там, по его словам, ещё можно было пройти с нашей поклажей, если вода за ночь не прибавит.

Я расплатился за ночлег, купил еды и пересчитал оставшееся. Из собственных денег ушло гораздо больше, чем я представлял. По отдельности траты легко объяснялись: еда, задержки, починка, тёплая вещь, замена того, без чего дальше нельзя. Сложенные вместе, они съели заметную часть запаса, который мы собирались пустить на совсем другие нужды. Я снова раскрыл дорожные записи и свёл расходы, хотя заранее знал, что от этого ничего не изменится.

В Омске требовалось устроиться, а затем найти средства на работу: купить инструменты и посуду, подобрать место, где можно спокойно наблюдать и вести записи. Я хотел завести какое-нибудь дело, чтобы не зависеть от жалованья при каждой покупке. Какое именно дело, для кого и откуда возьмётся первоначальная сумма — с этим до сих пор было плохо. Почему-то казалось, что по приезде всё станет виднее. По приезде, может, и станет. Только деньги исчезали уже сейчас. Руднев сидел возле окна и писал своему омскому товарищу. Я не собирался портить ему вечер собственными подсчётами, но он заметил раскрытый кошелёк.

— Что, много осталось?

— Меньше, чем хотелось бы.

— Стало быть, живы будем.