Страница 33 из 55
Руднёв осмотрел руку и сказал, что чудес не будет.
— Кость уже срослась. Переломить и складывать заново я не стану, если рука хоть как-то работает. Можно уменьшить боль, разработать движение, но прежней не станет.
Каминьский кивнул.
— Честнее, чем предыдущий доктор. Он обещал, что через месяц буду фехтовать.
— Если хотите фехтовать, возьмите саблю в другую руку.
— Этому уже поздно учиться.
— Никогда не поздно плохо фехтовать.
Я засмеялся.
Каминьский посмотрел на меня и спросил:
— Вы тоже доктор?
— Нет. Я здесь человек, который носит тяжёлое и задаёт лишние вопросы.
— Полезная специальность.
Разговор продолжился после осмотра. Оказалось, он учился, интересовался естественными науками, читал по-французски и по-немецки. Не врач, но достаточно образованный, чтобы понимать, о чём говорит Руднёв.
На следующий приём он принёс старый европейский журнал.
— Здесь статья про переливание, — сказал он. — Вы спрашивали, какие издания мне доступны.
Руднёв взял журнал так, будто ему подарили золото.
Я насторожился.
Не потому что Каминьский сделал что-то подозрительное.
Наоборот.
Он был именно тем человеком, которого легко захотеть приблизить: образованный, полезный, с доступом к языкам и литературе.
А значит — опасный для нашей тайны.
Через несколько недель Руднёв предложил платить ему за переводы медицинских статей.
— Нет, — сказал я сразу.
— Почему?
— Потому что он будет видеть слишком много.
— Он будет переводить опубликованные статьи, Михаил. Не наши тетради.
— Начнёт спрашивать, зачем вам именно это.
— Люди постоянно спрашивают. Можно не отвечать.
— Он умный.
— Именно поэтому переводит лучше Фёдора, который немецкий знает на уровне названий лекарств.
Я раздражался, понимая, что аргументов мало.
— После декабристов, после поляков, после всех этих следствий вы хотите привести в дом ссыльного и посадить рядом с исследованиями крови?
Руднёв посмотрел внимательно.
— Вы сейчас боитесь за тайну или потому, что он поляк под надзором?
— За тайну.
— Тогда сформулируйте правило без национальности и политики.
Это было неприятно.
— Никто, кроме нас, не видит тетради. Никто не работает с моей кровью без вашего присутствия. Переводы — отдельно.
— Вот. Уже лучше.
— И он не должен оставаться один в кабинете.
— Михаил, вы становитесь скучным домовладельцем.
— Зато живым.
Каминьский начал переводить.
О симбиоте не узнал.
Но благодаря ему Руднёв получил доступ к материалам, которые раньше доходили с огромным опозданием или не доходили совсем.
Иногда большое изменение происходило не потому, что попаданец принёс технологию из будущего.
А потому, что рядом оказался человек, знавший язык.
* * *
Осенью долг снова напомнил о себе.
Сезон оказался средним. Мы заработали достаточно, чтобы жить, но меньше, чем нужно для полного расчёта с Баженовым.
Я предложил продать оставшееся золото.
Кочетов возразил.
— Если всё вынем сейчас, потом любой плохой год — и снова полезем занимать.
Анна предложила продать часть восточного направления целиком другому купцу.
Я вспылил.
— Это самое прибыльное.
— Было.
— И ещё будет.
— Возможно. Но оно же самое прожорливое. Подводы, люди, запасы, кредит. Мы держим половину денег в дороге.
— Если продадим сейчас, отдадим будущее.
— А если не продадим, можем отдать настоящее.
Разговор растянулся на два вечера.
Кочетов принёс цифры. Анна — список семей, которые зависели от нашей работы в Омске. Я — прогноз на три года, которому сам доверял всё меньше по мере того, как говорил.
В какой-то момент Руднёв, до того молчавший, спросил:
— Михаил, ради чего вы сохраняете именно эту часть дела?
— Она приносит больше всего.
— Не сейчас. Я спрашиваю не о цифрах.
Я понял не сразу.
Золотое направление было моим.
Не юридически.
В голове.
Я нашёл первые крупинки. Я таскал мешки. Я придумал перейти к снабжению. Каждая подвода на восток напоминала, что однажды я сумел увидеть возможность раньше других.
Продать это означало признать, что этап закончился.
— Потому что я его начал, — сказал я.
Анна кивнула.
— Вот теперь честно.
Я посмотрел на расчёты.
— Сколько дадут?
Кочетов назвал сумму.
Её хватало закрыть Баженова и оставить запас.
— Продаём половину доли, — сказал я. — Не всё. Оставляем право поставлять через их сеть наши изделия отсюда. И договариваемся о фиксированной оплате перевозок, если они используют наших людей.
Анна улыбнулась.
— Вот это уже похоже на разговор, а не на похороны вашей молодости.
— Я ещё молодой.
Руднёв кашлянул.
— Конечно. Особенно рядом со мной.
Он сказал шутливо, но смех быстро перешёл в кашель.
На этот раз долго не проходил.
Я встал.
Он поднял ладонь, запрещая подходить.
Через минуту дыхание выровнялось.
— Не смотрите так, — сказал он.
— Как?
— Будто Баженов пришёл взыскивать уже меня.
Я сел обратно.
Никто не засмеялся.
И тогда впервые за долгое время Руднёв сам посмотрел на закрытый ящик с тетрадью опытов.
Не открыл.
Просто посмотрел.
Я заметил.
Он заметил, что я заметил.
Мы оба промолчали.
Перед тем как окончательно подписать продажу половины восточного направления, я съездил на склад один. Не для проверки товара — это уже сделали без меня. Хотел увидеть место, откуда несколько лет подряд уходили наши обозы.
Стояли пустые телеги, пахло железом, кожей и старым сеном. На стене ещё висела доска с маршрутами: Омск, Томск, дальше на восток. Некоторые названия я когда-то впервые услышал от чужих людей, а потом запомнил так хорошо, будто родился на этих дорогах.
Кочетов нашёл меня там через полчаса.
— Я так и думал.
— Что именно?
— Что придёшь прощаться тайком, чтобы никто не смеялся.
— Я не прощаюсь. Половина остаётся.
— Конечно. А я не хромаю, просто одну ногу берегу.
Он встал рядом и посмотрел на доску.