Пепел и знамёна

Через неделю подписали условия капитуляции Данцига. Споры о порядке выхода гарнизона продолжались, бумаги ходили между сторонами. Окончательно крепость передали союзникам в начале января 1814 года по новому счёту.

Французские войска выходили из города колоннами. Многие были истощены, но сохраняли порядок. Михаил смотрел на них и вспоминал Тильзит: вчерашний враг становился пленным, когда-нибудь снова станет врагом или союзником.

Сам Данциг пах дымом, сыростью и тесной жизнью. Жители выглядывали из окон, оценивали победителей. Солдаты ожидали богатых складов, однако имущество требовалось охранять и учитывать.

— Год стояли, теперь смотреть нельзя, — жаловался Тимофей.

— Можешь смотреть на стены.

— Насмотрелся.

В январском приказе Михаила утвердили фельдфебелем роты. Представление опиралось на выслугу, грамотность, Знак отличия, опыт управления и фактическое исполнение обязанностей во время болезни Щеглова.

Арсеньев сообщил решение без торжества.

— Кондрат Яковлевич тебя готовил.

— Знаю.

— Не подражай ему во всём.

— В чём не надо?

— Он считал, что рота обязана бояться фельдфебеля.

— А вы?

— Рота обязана бояться последствий.

Повышение дало Михаилу больше жалованья, отдельное место в солдатской и право разговаривать с ротным командиром по делам без промежуточного начальника. Одновременно он отвечал за строевое состояние, имущество, дисциплину и людей.

Первым приказом Михаил проверил списки больных.

Вторым — вернул Горбунову две лишние копейки, ошибочно удержанные с артели.

— Щеглов бы не вернул, — сказал артельщик.

— Вернул бы.

— Тогда ты уже подражаешь.

К весне полк вошёл в состав резервной армии, размещённой в герцогстве Варшавском. Главные силы шли дальше на запад, а азовцы получили службу по квартирам, охране и подготовке пополнения.

Михаил не увидел Парижа.

Тем временем 19 марта по старому стилю, 31-го по новому, русские и союзные войска вступили во французскую столицу. Наполеон вскоре отрёкся. Александр I принимал в Париже приветствия, офицеры гуляли по бульварам, газеты писали о завершении великой эпохи.

В польском городке фельдфебель Андреев разбирал жалобу на постой: хозяин требовал плату за разбитое окно, солдаты утверждали, что стекло треснуло до них.

— Вот и победа, — сказал Михаил.

Руднев понял и засмеялся.

Постой после походов становился отдельной политикой. В некоторых местах власти старались заменять натуральное размещение выплатами или распределять квартирные деньги, чтобы не разорять хозяев прямой повинностью. На практике не хватало то денег, то помещений, то ясных правил. Рота всё равно оказывалась в домах, только между солдатом и печью появлялось больше расписок.

Михаил ввёл журнал повреждений: староста и квартирьер осматривали дом до размещения, отмечали разбитые окна, сломанные лавки, состояние печи. После ухода спорить стало легче.

— Ты всё хочешь записать, — сказал Арсеньев.

— Бумага помнит дольше.

— Кто научил?

— Старый солдат.

Бессонов не писал. За годы от него не пришло ни одной вести. Возможно, он не дошёл, не нашёл грамотного человека или просто не видел причины сообщать полку, что снова стал крестьянином.

Михаил продолжал хранить красную ленту.

В герцогстве Варшавском Тимофей наконец встретил Марилю.

Она приехала не одна, а с братом и письмом от местного священника. За годы переписки девушка стала женщиной, Лавров — потрёпанным солдатом. Они увидели друг друга у ротной квартиры и несколько мгновений молчали.

— Это она? — спросил Рябов.

— Тихо, — ответил Михаил.

Мариля подошла и ударила Тимофея по груди.

— Десять лет.

— Я писал.

— Писать легче.

После этого обняла.

Разрешение на брак нижнего чина требовало начальственного согласия и возможности содержать семью. Михаил как фельдфебель составил прошение, Арсеньев поддержал. Тимофей имел хорошую репутацию, немного накопленных денег и надежду получить мастерскую работу при части.

Венчались скромно. Рота подарила медный котелок, две простыни и козу, которую Горбунов раздобыл неизвестным путём.

— Казённая? — спросил Михаил.

— Коза не может быть казённой. Она государя не признаёт.

Семейная жизнь при полку оставалась трудной. Мариля поселилась поблизости, шила и стирала, помогала больным. Заражать или посвящать её было не во что: тайну знали только Михаил и Руднев.

Лекарь наблюдал за молодой женщиной с профессиональным интересом.

— Хорошее здоровье.

— Не смотрите так, — сказал Михаил.

— Как?

— Будто выбираете пациента.

— После твоего рассказа я на всех так смотрю.

Врач старел быстрее, чем Михаил был готов признать. К 1814 году Алексею Матвеевичу исполнилось около пятидесяти трёх. Он держался прямо, но после переходов растирал колени, надевал очки для письма, уставал от операций.

— Если симбионт передаётся, — однажды сказал он, — я хороший кандидат.

— Вы сами запретили.

— Поэтому и говорю не как врач, а как стареющий человек.

— Боитесь смерти?

— Боюсь стать бесполезным раньше неё.

Михаил вспомнил правило, которое они ещё не сформулировали: предлагать шанс не тому, кто хочет жить вечно, а тому, кому обычная жизнь почти ничего не оставила.

— Пока вы полезнее всех нас.

— Слабое утешение.

Они продолжили наблюдения.

К концу 1814 года тело Михаила почти завершило заметную перестройку основы. Рост остановился возле ста девяноста сантиметров. Ноги стали равными, позвоночник постепенно выправлялся, хотя старая привычка держать плечо ниже сохранялась. Рубец Эйлау побледнел, но не исчез. Нос оставался кривым, родинка на щеке — едва заметной.

Руднев считал, что процесс перешёл к «мелким исправлениям».

— Сколько ещё? — спросил Михаил.

— По твоей скорости — годы.

— Уже одиннадцать прошло.

— Человеческому телу этого много. Неизвестному существу — кто знает.

— Может, оно только начинает.

Мысль не понравилась обоим.

В марте 1815 года пришла ошеломляющая новость: Наполеон покинул Эльбу и вернулся во Францию. Мир, ради которого столько людей копали землю у Данцига, оказался короче гарнизонной зимы.

Резервную армию снова приводили в готовность. Проверяли оружие, считали патроны, ждали движения. Михаил собирал роту уже как фельдфебель.