Пепел и знамёна

— Воздушным путём не идёт, через посуду — тоже, — заключил врач. — Иначе полк уже состоял бы из таких, как ты.

— Может, он во мне один.

— Или для передачи нужны условия.

Они снова остановились перед неизвестностью.

Весной земля размокла. В траншеях стояла вода, сапоги гнили, одежда покрывалась грязью. Крепость продолжала сопротивляться. Французские вылазки заставляли держать оружие под рукой даже во время сна.

В одну апрельскую ночь ударили по передовому посту. Сначала из темноты полетели ружейные пули, затем появились колонны. Караул отступил к поддержке, барабаны подняли батальон.

Михаил вывел людей к заранее выбранному изгибу траншеи. Там бруствер давал перекрёстный огонь, а ход сообщения не позволял противнику развернуть широкий фронт.

— Не стрелять до команды.

Французы приближались с криком. Несколько азовцев выстрелили раньше; Михаил не успел остановить.

— Целься! Пли!

Общий залп ударил в тесный проход. Затем заряжали кто как мог. Нападавшие дошли до бруствера, началась короткая схватка. Рябов получил штыком в руку, Тимофей отбил удар лопатой.

Михаил держал поворот траншеи. Здесь его рост мешал: голова поднималась выше земли, приходилось сгибаться. Француз прыгнул сверху. Андреев подхватил его и бросил вниз без удара. Тот потерял сознание, но остался жив.

Подошла поддержка. Вылазку отбили.

Утром Щеглов нашёл лопату Тимофея с расколотым черенком.

— Казённое имущество испортил.

— Француз головой сломал.

— С француза взыщешь?

— Он убежал.

— Значит, с тебя.

Фельдфебель говорил привычным голосом, но выглядел плохо. Кашель усилился, лицо серело. Руднев велел ему лечь.

— После осады.

— Тогда могу не успеть.

— Лекарь смерти желает?

— Фельдфебелю — покоя. Разницы почти нет.

Щеглов продолжил службу.

Летом осада стала отдельным миром. За валами жил город с десятками тысяч жителей и гарнизоном; вокруг него — лагеря, батареи, склады, госпитали. Торговцы находили способы привозить водку, табак и женщин. Цены росли с каждой верстой опасной дороги.

Солдатское жалованье исчезало мгновенно. Михаил ввёл в артели письменные доли на крупные покупки и обязательный запас на болезнь или замену обуви. Горбунов сначала сопротивлялся, затем признал пользу.

— Деньги лежат без дела.

— Поэтому они остаются.

— А если человек завтра погибнет?

— Его долю отправим семье.

— Если дойдёт.

— Для этого запишем.

После Котова Михаил особенно следил за письмами и мелким имуществом убитых. В казённой процедуре легко терялась личная вещь. Он завёл отдельный список: кому принадлежит нож, образок, кольцо, кому писать.

Рябов назвал его «книгой мёртвых».

— Здесь живые, — ответил Михаил.

— Пока.

— Именно.

Из Европы приходили новости. Пруссия вступила в союз против Наполеона. Шли бои в Саксонии, перемирие сменилось новой кампанией, к коалиции присоединилась Австрия. Данциг оставался в кольце, но судьбу гарнизона решали армии далеко от его стен.

Тем временем 4–7 октября по русскому календарю, 16–19-го по европейскому, под Лейпцигом сошлись сотни тысяч людей. Битва народов закончилась поражением Наполеона. Михаил в эти дни стоял в затопленной траншее и спорил с интендантским чиновником о выдаче сухих шинелей.

Великий перелом войны дошёл до них слухом через недели.

— Победили? — спросил Мазаев.

Он вернулся после комиссии в инвалидном качестве при обозе: без руки в строй не годился, но окончательное направление домой затягивалось. Лицо осунулось, пустой рукав был аккуратно подколот.

— Союзники победили, — ответил Михаил.

— Тогда крепость сдастся?

— Не сразу.

— Почему?

— Стены новости не читают.

Гарнизон действительно держался. Осаждённые надеялись на изменение войны, торговались за условия, совершали вылазки. Снаружи продолжали погибать от пуль, болезней и сырости.

Лагерная горячка пришла в роту в ноябре.

Сначала слёг один солдат, затем пятеро. Высокая температура, сыпь, помутнение сознания. Руднев разделял больных, требовал кипятить бельё, бороться со вшами и не использовать общие кружки. Медицинских знаний не хватало, но порядок снижал распространение.

Щеглов заболел последним.

Два дня он скрывал жар. На третьем упал во время развода.

Михаил принял ротные обязанности как старший из унтер-офицеров, пока официально назначили исполняющего. Днём проверял посты и ведомости, ночью сидел у фельдфебеля.

— Не смотри, как жена, — пробормотал Щеглов в лихорадке.

— Жена бы ушла.

— Умная.

Иногда он не узнавал людей. Звал давно умерших товарищей, командовал строем под Аустерлицем, требовал вернуть знамёна. Михаил впервые услышал, насколько глубоко тот носил старый разгром.

На четвёртую ночь Щеглов пришёл в себя.

— Рота?

— На местах.

— Ведомость?

— Сведена.

— Котёл?

— Горбунов не украл.

— Значит, плохо проверил.

Даже Руднев улыбнулся.

Утром фельдфебелю стало хуже. Михаил хотел дать кровь. Мысль уже не была случайной: нож, вена, несколько капель или кружка. Симбионт мог передаться и спасти человека.

Он вывел Руднева за дверь.

— Попробуем.

— Нет.

— Он умрёт.

— Возможно.

— Тогда терять нечего.

— Есть что. Мы можем сделать его мучения хуже, заразить всех или убить тебя.

— Моя кровь восстанавливается.

— Ты не знаешь цену передачи.

— Он согласится.

— Сейчас он согласится стать лошадью, если пообещать прохладу.

Михаил сжал кулаки.

— Вы бы отказались на его месте?

— Не знаю. Поэтому моё правило защищает и от меня.

Они вернулись.

Щеглов умер вечером.

Перед концом он снова был в сознании. Попросил Михаила наклониться.

— Людей не жалей.

— Что?

— Жалость слабит. Береги.

Это различие стало последним уроком.

Кондрата Яковлевича похоронили за лагерем вместе с другими умершими. На могиле поставили простой крест, имя вырезал Тимофей.

Роту принял временный фельдфебель из другой. Михаил продолжал исполнять большую часть работы, потому что знал людей и книги.