Пепел и знамёна

Комиссия собралась через десять дней после объявления перемирия. Теперь в комнате было жарко, мухи садились на чернила, а старший врач больше интересовался освобождением госпиталя, чем философией человеческой походки.

Михаил прошёл от двери к столу без костыля. Хромота бросалась в глаза: правую ногу он выносил дугой, плечо опускал, таз перекашивало. Затем присел, держась за спинку стула, и разогнулся.

— Строевую службу нести не может, — заключил старший врач. — В походе отстанет.

— При обозе не отстанет, — возразил Руднев.

— До первого дурного дня.

— Он уже пережил несколько.

Офицер спросил, может ли солдат заряжать ружьё. Михаил показал. Движения рук сохранились, но стойка получилась нелепой. Правую пятку он не мог поставить полностью, поэтому корпус уходил назад.

— А стрелять?

— Попаду.

— Все говорят.

Во дворе поставили доску на сорок саженей. Михаил сделал три выстрела из старого мушкета: одна пуля ушла мимо, две вошли в доску. Для выздоравливающего хватило.

В заключении написали: «К строевой службе временно неспособен, при полковом обозе и лазарете употреблён быть может, с повторным освидетельствованием». Слово «временно» Руднев подчеркнул, словно выиграл сражение.

Возвращение в Азовский полк произошло без музыки. Горбунов обнял Михаила, затем немедленно предъявил расчёт его артельной доли. Щеглов осмотрел с головы до ног и спросил:

— Бегать можешь?

— Нет.

— Значит, от работы не убежишь.

Тимофей уступил ему место у костра. Бессонов подарил кусок кожи, чтобы сапожник сделал вкладку под пятку. Остальные здоровались, отпускали шутки и старались не смотреть на уродливую голень слишком долго.

Военный мир вернул Михаила в своё течение. Утром он принимал у фурштатских муку и крупу, днём помогал лекарю, вечером переписывал списки. Ружьё оставалось при нём, но в строй не ставили. Жалованье шло по прежнему окладу, артельные вычеты тоже никуда не исчезли. Империя признавала его достаточно больным, чтобы не маршировать, и достаточно здоровым, чтобы платить за котёл.

Сапожник Копылов смастерил высокую стельку, выровнявшую шаг. Она натирала пятку, потом промялась. Через месяц потребовалась новая — ниже прежней.

— Кожа уселась, — сказал мастер.

— Дай обе.

Михаил приложил старую вкладку к новой. Разница составляла почти палец.

— Может, я её стоптал.

— Так быстро сапог стаптывает только лошадь, — проворчал Копылов. — А ты хотя и велик, но хвоста не имеешь.

Руднев измерил ноги шнуром. Правая оставалась короче, однако уже не настолько, как после госпиталя. Врач проверил колено, заставил несколько раз согнуть стопу.

— Костная мозоль перестраивается, — сказал он наконец. — Такое бывает.

— Насколько быстро?

— Не настолько.

— Значит, ошиблись раньше.

— Возможно.

Опять это удобное слово. За ним можно было спрятать невозможное, пока оно не накопилось.

Михаил чувствовал процесс иначе. В глубине голени появлялся тупой зуд, особенно ночью. Иногда его будила боль, похожая на медленное давление изнутри. После таких ночей хотелось мяса, молока, сыра — любой еды, в которой память распознавала белок и минералы. Полковой котёл не советовался с требованиями симбионта. Приходилось менять часть хлеба на яйца, покупать творог у местных и просить Горбунова оставлять ему хрящи и кости из общего варева.

— Станешь есть как собака, — заметил Тимофей.

— Собака выбрала бы мясо.

— Хорошая собака знает своё положение.

Руднев не смеялся. Он записал новый аппетит, велел следить за животом и однажды достал для Михаила банку рыбьего жира, который использовал как укрепляющее средство. Вкус был отвратительным.

— Полезное обязано быть гадким? — спросил Михаил.

— Иначе больной не поверит, что заплатил не зря.

В августе полк получил возможность отдохнуть и привести себя в порядок. Солдаты латали мундиры, чинили ремни, чистили ружья. После нескольких кампаний форма существовала скорее как общая идея: один носил чужие пуговицы, другой — штаны из ткани неподходящего оттенка, третий сохранил старый ранец лишь благодаря множеству заплат.

У вечернего костра Бессонов рассказывал, что когда-то сам Пётр велел пришивать к обшлагам металлические пуговицы, чтобы солдаты не вытирали рукавом нос.

— Врёт, — сказал Копылов.

— Ты при Петре служил?

— Нет, зато мундир шил. Пуговицы нужны, чтобы обшлаг застёгивать.

— А почему тогда четыре?

— Чтобы портной больше получил.

— Вот это похоже на правду, — решил Горбунов.

Руднев, слышавший разговор, предложил третью версию: расстёгивающийся рукав легче закатать врачу или самому раненому. Никто не смог доказать ни одну. Легенда всем понравилась больше устройства манжеты, потому что в ней были царь, солдатский нос и воспитательная жестокость — три вещи, хорошо знакомые армии.

Михаил слушал и думал, что через двести лет эту историю будут пересказывать о Петре, Фридрихе и Наполеоне. Люди меняли государей, но сохраняли хорошую шутку.

К осени он ходил с палкой только на длинных переходах. Хромота осталась, спина болела, правый сапог требовал особой подкладки. В строю такой солдат разрушил бы равнение, зато при лазарете Михаил работал за двоих. Сила возвращалась быстрее ловкости. Он один поднимал ящик, который прежде несли два санитара, и всё чаще замечал испуганные взгляды.

— Не показывай всё, — предупредил Руднев.

— Почему?

— Потому что начальство увидит в тебе не чудо, а способ носить вдвое больше.

Совет был слишком современным, чтобы спорить.

В конце года пришли новые приказы. Союз с Францией требовал от России присоединиться к торговой войне против Англии. Купцы ругались, чиновники считали убытки, солдаты слышали лишь, что прежний враг стал другом, а давний торговый партнёр — неприятелем.

Ещё упорнее ходили слухи о Швеции. Говорили, что король Густав не желает соблюдать блокаду и что государь потребует от него закрыть порты для англичан. На карте между русской армией и Швецией лежала Финляндия: леса, озёра, снег и дороги, про которые никто в роте не мог сказать доброго слова.