Пепел и знамёна

К полуночи Михаил перестал чувствовать здоровую ногу. Повреждённая распухла так, что край сапога врезался в кожу. Руднев увидел это, велел Лаврову усадить помощника и разрезал голенище.

Тимофей прибыл с одной из партий раненых, целый, осунувшийся и счастливый встрече. Узнав, что друга снова можно ругать, он немедленно воспользовался правом.

— Лекарь тебя собрал, а ты решил разобрать себя сам?

— Людей не хватало.

— У тебя всегда людей не хватает, когда надо беречь собственную шкуру.

— Моей шкуры в ведомости нет.

— В артельной есть.

Лавров передал привет от роты и сообщил, что Щеглов ругается ещё громче, Бессонов жив, а Горбунов действительно сохраняет долю Михаила. Известие о своих оказалось лекарством, которого не было в ящиках.

До рассвета Тимофей носил воду, затем вернулся в часть. Михаил смотрел, как знакомая спина исчезает среди телег, и впервые ясно понял: он уже не просто помнит Азовский полк. Он принадлежит ему.

После Гейльсберга раненые продолжали прибывать ещё двое суток. Среди них попадались французы. При виде синего мундира некоторые русские плевались, другие молчали, а врачи резали одежду без различия цвета.

— Вчера он в тебя стрелял, — сказал солдат, наблюдая, как Руднев перевязывает французу бедро.

— Сегодня не стреляет.

— Может завтра.

— Если я хорошо сделаю работу.

— Так зачем хорошо?

Лекарь поднял голову.

— Чтобы завтра твой французский товарищ рассуждал иначе, когда на стол положат тебя.

Слово «товарищ» вызвало смешок. Михаил едва не вздрогнул: в его памяти оно принадлежало другому веку, плакатам, подъездам и новостным лентам. Здесь же означало всего лишь такого же солдата, только по другую сторону.

Врач не знал, что через сто с лишним лет люди будут убивать друг друга под тем же словом и спасать друг друга тоже.

Утром 2 июня по старому стилю грянул Фридланд. Госпиталь находился далеко от поля, но канонада пришла к нему глухим непрерывным рокотом. К вечеру стало известно об отступлении. На дорогах появились части, потерявшие порядок, обозы вклинивались в колонны, офицеры искали полки, а полки — мосты.

Город стоял у реки Алле, среди лугов и полей, перечёркнутых дорогами к мостам. Июньское утро было тёплым, трава высокой и мокрой от росы; над водой держалась лёгкая дымка. Для армии река превращала зелёный пейзаж в ловушку: тесные переправы, излучины и городские улицы ограничивали отход сильнее любой стены. Когда заговорила артиллерия, птицы поднялись с лугов общей тёмной стаей и исчезли к северу.

Михаилу велели ехать, однако одна телега застряла в размокшей низине. В ней лежали четверо раненых и мальчишка-барабанщик с обожжённым лицом. Возница бил лошадей, колёса уходили глубже.

— Разгружать! — крикнул Михаил.

— Куда? Француз сзади!

Он слез. Правая нога сразу отозвалась болью. Палку Михаил сунул под край колеса, навалился плечом и почувствовал, как что-то внутри голени тянется, будто плохо связанная проволока.

— Камни под колесо. Не стойте!

Двое ходячих раненых и санитар начали подкладывать доски. Возница перестал хлестать лошадей и взял их под уздцы. После третьего рывка телега выскочила из грязи, едва не сбив Михаила.

До следующей остановки он ехал молча. Руднев снял разрезанный сапог, ощупал ногу и нахмурился.

— Если сломал повторно, я тебя задушу.

— Это не врачебно.

— Зато окончательно.

Перелома не было. Распухшая голень выглядела страшнее февральской раны, но к утру отёк заметно уменьшился. Алексей Матвеевич сравнил обе ноги, несколько раз провёл пальцами вдоль кости.

— Она стала ровнее.

— Это из-за телеги?

— Кости от неё не выпрямляются. Они ломаются.

— Наверное, раньше отёк мешал увидеть?

— Возможно.

Лекарь произнёс это слово без убеждения и сделал запись в тетради.

Отступление после Фридланда продолжалось. Михаил снова ехал среди медицинского имущества и замечал признаки большого поражения: брошенные котлы, разорванные ремни, солдат без ружей, штабного чиновника, который вёз два сундука и ни одного раненого. Однако армия не исчезла. Части собирались за рекой, выставляли караулы, делили хлеб и подсчитывали людей.

Поражение оказалось не концом света, а новой ведомостью.

О мире заговорили прежде, чем рядовые узнали его условия. Рассказывали, будто императоры встретятся посреди Немана на плоту, чтобы ни один не ступил на землю другого. Одни уверяли, что Александр Павлович обманет Бонапарта; другие — что французский император уже стал русским союзником; третьи полагали всё выдумкой маркитантов, желавших поднять цену на водку.

Михаил помнил картинку из школьного учебника: два государя в нарядных мундирах, павильон на реке и слово «Тильзит». Дата всплывала хуже — июль, начало месяца по новому счёту. Он знал итог лишь грубо: временный союз с Наполеоном, континентальная блокада, унижение Пруссии и неизбежность следующей войны.

Знание не давало пользы. Предупредить царя он не мог, изменить договор — тем более.

Тем временем 25 июня по старому стилю, 7 июля по принятому во Франции календарю, Александр I и Наполеон действительно встретились на плоту посреди Немана. В украшенном павильоне решалась судьба государств, а в госпитальном лагере Руднев спорил с комиссариатом из-за двух бочонков уксуса и чистых простыней. Бумага о мире ещё не была подписана, но вчерашним противникам уже предстояло изображать союзников.

— Значит, француз теперь друг? — спросил Тимофей, снова заглянувший к госпиталю.

— Государев друг, — ответил Бессонов, пришедший вместе с ним. — До нас такая дружба долго идёт.

— А стрелять в него нельзя?

— Без приказа вообще ни в кого нельзя. Даже если очень хочется.

— Удобный закон.

— Для начальства — чрезвычайно.

Старый солдат осмотрел Михаила, ткнул пальцем в палку и удовлетворённо кивнул.

— Говорил, догонишь.

— Пока только телегу.

— Полк тоже не бегает. Он марширует. Это медленнее и требует больше ругани.

Щеглов передал через них решение ротного начальства: если врач признает Андреева годным хотя бы к нестроевой службе, его примут обратно в полковой обоз. Грамотный, умеющий считать и не боящийся крови солдат был редкостью. Когда нога укрепится, можно будет решать дальше.

Предложение пришлось Михаилу дороже повышения.