Что написано пером

Эпилог

Прошло полгода.

За окном был май, тот самый петербургский май, когда белые ночи только начинаются, а сирень цветёт так, что запах пробивается даже сквозь выхлопные газы. Я сидела в своей квартире, в любимом компьютерном кресле, и дописывала последнюю главу. Кот (настоящий, XXI века, толстый и ленивый) спал на системном блоке. В кружке остывал кофе.

На столе, рядом с ноутбуком, лежала стопка бумаг XVIII века. Мои рукописи. И та самая книга, «Кровавая роза полуночи», издание 1785 года. За эти полгода я перечитала её десятки раз. Я знала каждую строчку. Каждую кляксу. Каждую заметку на полях, сделанную незнакомым почерком, почерком повзрослевшего Ваньки, который, судя по всему, стал не только художником, но и хранителем моих рукописей.

Я так и не надела шлем снова. Версия 3.0, которую я вернула курьеру, больше не приходила. Видимо, в компании решили, что я нецелевая аудитория. Или просто потеряли мой адрес. Или система сама поняла, что мне это больше не нужно.

Потому что я дописала свою историю сама.

«Берегись перьев! Хроники попаданки» разошлась тиражом, о котором я раньше и мечтать не могла. Читатели писали мне письма — электронные, не бумажные, но такие же тёплые. Они спрашивали: «Это правда? Вы правда там были?» И я отвечала: «Конечно, нет. Это же фантастика». Но при этом улыбалась и никто не видел моей улыбки через экран.

А ещё я начала находить в интернете странные вещи.

Однажды, роясь в архивах на сайте исторического музея, я наткнулась на оцифрованную рукопись. «Дневник пленницы. Сочинение А. Смирнова». Подлинник. С теми самыми пометками Петра Ивановича на полях. И с припиской в конце: «Сия книга была любимым чтением императрицы Екатерины Алексеевны, о чём свидетельствует её собственноручная запись в дневнике от 12 января 1769 года».

Я чуть не подавилась кофе.

Императрица читала мой роман. Мой роман про вампира, который не хотел быть чудовищем, и про женщину, которая хотела просто выпить кофию в тишине. Императрица Екатерина Великая. Я представила, как она сидит в Зимнем, листает страницы и, может быть, улыбается. Или хмурится. Или говорит кому-то из фаворитов: «А знаете, этот Смирнов, он понимает женщин».

Интересно, знала ли она, что Смирнов — сам женщина?

Другая находка была ещё более неожиданной. В базе данных Третьяковской галереи я нашла упоминание о художнике Иване Кузьмине (Ванька!). Он жил в конце XVIII — начале XIX века и прославился как мастер карикатуры и книжной иллюстрации. Его самая известная работа, серия иллюстраций к роману «Кровавая роза полуночи». На одной из них была изображена курица в очках, сидящая на стопке книг. Подпись: «Акулина Литературовна рецензирует рукопись».

Я смеялась и плакала одновременно. Ванька стал художником. Он рисовал курицу. Он помнил.

А Фёдор Сумраков…

О нём я нашла целую статью в литературной энциклопедии. Оказывается, он стал довольно известным поэтом. Не первого ряда, но заметным. Его сборник «Песни при луне» (с эпиграфом «Без хладных бездн, с одним котом») выдержал три переиздания. А в конце жизни он написал мемуары, где упоминал «таинственного сочинителя Смирнова, с коим имел честь быть знакомым и коему обязан лучшими своими строками».

Я закрыла ноутбук и долго смотрела в окно. Там, за стеклом, шумел современный Петербург. Машины, туристы, реклама кофеен. И где-то там, под слоем асфальта и времени, лежала та самая мостовая. Та самая лужа. Тот самый забор, на котором когда-то висело объявление «Требуется писарь».

Я знала, что могу вернуться. Шлем всё ещё лежал в шкафу, я не выбросила его, только спрятала подальше. Иногда, в тихие ночи, я доставала его и просто держала в руках. Он был холодным и молчал. Заряд давно кончился. Но я знала: если я захочу, я найду способ. Починю. Подключу. Вернусь.

Но пока…

Пока у меня была эта книга. И те, кто её читал. И те, кто остался там.

Иногда мне снилась Марфа. Я видела её во сне,она стояла у калитки, в своём обычном фартуке, и кричала мне вслед: «Не прощайся! Говори „до свидания“! Может, ещё свидимся!» И я просыпалась с улыбкой. Потому что знала: может, и свидимся.

Иногда мне снился Фёдор. Он читал стихи при луне и в них больше не было «хладных бездн». Только луна. И сквозняки. И кот.

Иногда мне снился Ванька. Он сидел в углу каморки, рисовал карикатуры и спорил о сюжете. «Не, барин, — говорил он, — тут граф Вэлдар слишком добрый. Пусть он хоть раз кого-нибудь укусит. Для убедительности».

Иногда мне снились куры. Даже Акулина Литературовна снилась, она сидела на насесте и кудахтала. И я точно знала, что она говорит: «Ну и слог у вас, барин. Но могло быть и хуже».

И Зорька. Зорька снилась мне чаще всех. Она стояла в сарае, жевала сено и смотрела своим философским взглядом. И в этом взгляде было всё: «Ты вернулась. Молодец. А теперь иди доить. Вымя ждёт».

Я открыла ноутбук и набрала последние строки:

«Иногда мне кажется, что я всё ещё там. Что стоит закрыть глаза и я снова в сарае, при свете лучины, с гусиным пером в руке. Что Зорька жуёт сено за стеной. Что куры обсуждают мою новую главу. Что Фёдор сейчас постучит в дверь и принесёт новый стих. Что Ванька покажет свежую карикатуру. Что Марфа крикнет из кухни: 'Санечка, иди пирожки есть, пока горячие!»

Может быть, так и есть. Может быть, я живу в двух веках сразу. И это — лучшее, что могло со мной случиться'.

Я откинулась в кресле и закрыла глаза. За окном пела птица, простая майская птица, не соловей, но старательная. Кот мурлыкал на системном блоке. Кофе остыл, но я всё равно сделала глоток.

Где-то в шкафу, под стопкой старых свитеров, лежал шлем. Он молчал. Но я знала: он ждёт.

Когда-нибудь.

Не сейчас.

Но когда-нибудь.