Страница 39 из 71
— Да кто ж их знает, теперь-то уж сколько воды утекло, но говаривали всякое. Знамо дело: где еще деньгам большим в деревне быть, как не в колхозе? А где деньги, там жди беды.
— Рогов у вас о Киселеве спрашивал? – неожиданно поинтересовался Корнеев.
— Только о легендах да кладах. Может, и спросил бы, да не успел. Земля ему пухом.
Повисла тишина, которую первым нарушил Егор:
— Интересно, что же он делал в ту ночь у амбара?
Вопрос этот был адресован каждому и никому конкретно в то же время.
— Бригадир бригадиром, но сундук-то никто не отменял, – заявила главная кладоискательница в нашей компании.
И тут я поняла, что бабуля может пролить свет на легенду о кладе.
— Ба, а ты помнишь, когда вообще вся эта история с купцом по деревне начала распространяться: до исчезновения Киселева или после?
Она задумалась, взяла в руки сушку и с силой ее сжала, разломив на три части.
— Да я как будто ее с детства знаю, – наконец произнесла она. – Но воспоминания штука такая: иногда кажется, что сам помнишь событие какое, а потом оказывается, что тебе о нем когда-то рассказали.
— А к чему был этот вопрос? – решил уточнить Корнеев.
Мы с Ленкой начали почти одновременно, но я быстро замолчала, предоставив слово подруге:
— Подумалось нам, а что, если легенду о кладе придумали после пропажи бригадира, чтобы занять деревенские умы другой историей и поскорее замять случившееся?
Дмитрий прищурился.
— Или сподвигнуть народ копать.
— Зачем? – не поняла Ленка.
— Если Киселева убили, то от тела надо было избавиться.
— Зарыть в землю? – открыла рот подруга.
— Вероятно, один из односельчан подозревал или видел что-то, а милиции сообщить побоялся, вот и решил: если деревенские начнут копать, то рано или поздно тело найдут.
Я говорила, а Корнеев впервые смотрел на меня чуть ли не с восхищением. По крайней мере, мне хотелось интерпретировать его взгляд именно так.
— Вот и придумали историю о кладе, – продолжила я.
— Или вспомнили, – добавила бабушка. – Повод подходящий.
— Интересно получается, – протянула Ленка. – Рогов что-то рассчитывал найти у амбара?
— Если у него все к колхозу свелось, так в амбаре зерно держали да всякий хлам. А бумаг каких или еще чего и не было никогда.
— А где были? – подалась вперед подруга.
— В конторе, где ж еще, – сказала бабушка. – Или в весовой, да вот от колхозных построек только чисто поле осталось, ничего не сохранилось.
Я смотрела на бабулю и думала о том, что в последнее время она с пугающей легкостью произносит фразы, способные перенести расследование на новые рельсы.
— Ба, – осторожно сказала я, – а раньше ты не могла этим поделиться?
Она посмотрела на меня с легким сожалением.
— А вы раньше спрашивали не про то.
Это было обидно главным образом потому, что, похоже, было правдой. Но откуда нам было знать об интересе Рогова к Киселеву до сегодняшней находки? Вот Корнеев с Лихим наверняка уже видели что-то об этом деле в записях журналиста, ведь блокнот они с места преступления изъяли.
— Можно спросить, – робко поинтересовалась Ленка у наших гостей. – Есть в деревне кто-то, кто вам не нравится?
— Нам много кто не нравится, – сказал Корнеев. – Но с точки зрения следствия это, к сожалению, не считается доказательством.
— Очень жаль, – вздохнула подруга. – Я бы тогда уже полдела раскрыла.
— А вторую половину окончательно бы испортила, – не удержалась я.
Егор тихо засмеялся, совершенно искренне и как-то по-ребячески. Ленка, разумеется, тут же расцвела, как сирень после дождя.
— Значит, – сказал Корнеев, снова возвращаясь к делу, – у нас есть несколько направлений. Первое: нужно дождаться реакции на письмо Рогова, если оно действительно было отправлено в редакцию. Пока сомневаться в словах Зои не приходится. Второе: восстановить состав бригады и выйти на тех, кто тогда работал с Киселевым.
— Выходит, мы все-таки помогли следствию? – с надеждой спросила Ленка.
— Вы чрезвычайно успешно осложнили нам жизнь, – спокойно ответил он. – Но да, в этот раз не без пользы.
Для подруги это явно прозвучало так, будто ее приставили к высокой государственной награде.
Разговор еще некоторое время крутился вокруг старого колхоза, конторы, людей и бумаг, но главное уже было сказано. Клад окончательно переставал быть центром истории и все больше напоминал наживку, на которую слишком долго ловили и деревенских, и нас самих.
Когда Егор поднялся со стула, Ленка тоже встала так быстро, словно под пятой точкой у нее пряталась пружина.
— Я вас провожу, – объявила она.
Они с Егором вышли, а Корнеев задержался у стола, убирая бумагу в прозрачный пакет.
— Вы сегодня поступили правильно, – сказал он негромко.
— Мы подумали, что, если начнем прятать от вас улики, рискуем быть прикопанными где-нибудь возле амбара.
Он усмехнулся.
— Амбар теперь слишком очевидное место, мы бы подыскали для вас другое.
Я невольно улыбнулась.
Несколько секунд мы стояли молча, и в этой паузе было что-то слишком спокойное для нашей нынешней жизни. Из двора доносился голос Ленки, уже, кажется, рассказывавшей Егору что-то очень веселое и вряд ли относящееся к делу, а бабушка гремела чашками у мойки.
— Марина, – сказал Корнеев, и тон его стал чуть серьезнее, – я понимаю, что вы с подругой втянулись, но вмешиваться в дело дальше может быть просто небезопасно.
— Это вы так предупреждаете или отговариваете?
— И то и другое.
Я посмотрела на него и с неприятной ясностью поняла, что мне очень хочется отнестись к его словам не как к наставлению, а как к личной заботе. Это было глупо, несвоевременно и потому, вероятно, совершенно искренне.
— Я постараюсь не делать ничего совсем безрассудного, – сказала я.
— Пока вы плохо стараетесь.
— Вы сейчас про Лену или про меня?
— Мне сложно разделять ваши заслуги.
Я засмеялась, и он тоже улыбнулся, но взгляд при этом оставался внимательным.
— Если вспомните что-то еще про тот вечер у реки, – сказал он, – сразу звоните мне.
После этого Корнеев все-таки вышел во двор, а я еще несколько секунд стояла в кухне, глядя на дверь и прекрасно понимая, что сейчас не время ни для каких сердечных глупостей, но все мое нутро яростно этому сопротивлялось.
Когда я появилась на крыльце, Ленка уже возвращалась обратно с нескрываемым удовольствием на физиономии. Мы вошли в дом.