Следы в высокой траве

Глава 14

Есть люди, которые, найдя у реки клочок бумаги с записями мертвеца, первым делом несут его в полицию. А есть Ленка, у которой в такие минуты просыпается не совесть, а охотничий азарт, причем не абстрактный. Она становится слишком деятельной: глаза горят, шаг ускоряется, мозг работает так, будто ему за это приплачивают. Словом, происходит все то, чего мне в подобных ситуациях обычно хотелось бы избежать.

— Значит, – сказала Ленка, когда мы выбрались с берега на дорогу, – действуем быстро и решительно.

— Ты умеешь иначе?

— Ага, – кивнула она на ходу. – Быстро, решительно и с успехом.

Я шла, ощущая в кармане сложенный лист так, будто он прожигал ткань шорт. В нормальной жизни люди носят с собой ключи, телефон, иногда помаду. Я же в последние дни таскала в основном лопату, а теперь еще и самую настоящую улику.

— Я все-таки думаю, надо показать это Корнееву, – сказала я.

— Покажем, – легко согласилась Ленка. – Но сначала к Дубровину.

Я даже спорить не стала, это было вполне в духе моей подруги, к тому же старик и правда мог пролить свет на определенные моменты.

К дому историка мы шли, когда вечер медленно сползал в сумерки. Воздух стал мягче, тени длиннее, вокруг стояла тишина, в которой было слышно кузнечиков и шум ветра, но насладиться ею никак не получалось, все время приходилось отгонять непрошеные мысли, которые то и дело лезли в голову.

— Кстати, вот тут Ольга живет, – указала я на голубой дом за высоким забором, когда мы проходили мимо.

— Из магазина?

Я не успела ответить, как со двора раздался хлопок входной двери, шуршание и крики.

— Вот и уматывала бы со своим журналистом в город!

Я без труда узнала голос Ивана, который заметно шепелявил, так как еще в юности лишился в драке сразу нескольких зубов, а пробелы заполнить так и не удосужился.

— И уехала бы, – всхлипывала Ольга.

— Да не успела, – зло рассмеялся супруг.

Ленка с ужасом во взоре уставилась на меня, я была впечатлена не меньше. Мы остановились и прислушались. За забором отчаянно матерились, смысл слов терялся в бесконечном упоминании половых органов.

Затем дверь снова хлопнула, и послышались протяжные рыдания.

— Может, нужно вмешаться? – спросила Ленка.

Откровенно говоря, я не знала, как правильно поступить в этой ситуации.

Плач тем временем превратился во всхлипывания, дверь тихо открылась, и Иван позвал:

— Ладно, иди в дом, но чтобы больше ты меня к подобному не принуждала!

Во дворе все стихло, и мы продолжили путь. Только пройдя метров сто, решились заговорить вполголоса.

— Что это было? – уставилась на меня подруга, как будто я знала ответ.

— Семейная ссора.

— Это-то понятно, но ты слышала? Они говорили о Рогове.

— Вероятно. Вряд ли в Сосновку приезжает много городских журналистов.

— Интересно, что он имел в виду, когда потребовал, чтобы она больше не вынуждала его на подобное?

— Ты хочешь сказать, – я осеклась, – Иван мог иметь в виду убийство?

Мы остановились и как по команде уставились друг на друга.

— По крайней мере, – заключила подруга. – Очевидно, что у продавщицы с Андреем был роман, и, судя по всему, это не тайна для ее благоверного.

Мы продолжили путь молча, каждая строила свои гипотезы, но тишину никто не нарушал, пока мы не достигли дома историка.

На наш стук хозяин отреагировал почти сразу. Как и в прошлый раз, посмотрел сначала внимательно, потом слегка насмешливо, будто заранее знал о цели нашего визита и вообще был в курсе того, как мы проводим в Сосновке свой досуг.

— Добрый вечер, – сказал он.

— Здравствуйте, – ответила я. – Мы снова к вам.

— Прошу, – посторонился он, приглашая войти.

Дом встретил нас тем же размеренным тиканьем часов, книгами на полках, а еще приятным сладковатым ароматом. Так пахло в бабушкином доме, когда она варила малиновое варенье, а я крутилась рядом, дожидаясь блюдца со снятой пенкой – ничего вкуснее я не ела до сих пор, хотя городская жизнь время от времени добавляла в мой рацион все новые десерты.

Мы сели за стол, а я достала из кармана сложенный клочок бумаги и осторожно развернула его на столешнице.

Хозяин поднялся со стула и молча вышел, тут же вернувшись с тремя чашками, которые держал пальцами за изящные ручки. Вскоре на столе появились и розетки с вареньем, и чайные ложки, и пузатый чайник.

Вероятно, Дубровин и впрямь отличался гостеприимством, но в тот момент я была уверена, что он пытается выиграть время, потому что почерк на бумаге явно узнал.

Историк сел и придвинул записку ближе, лицо его сразу стало строже, будто он собирался проверять кипу тетрадей с конспектами нерадивых студентов.

— Где вы это взяли?

— У реки, – честно призналась я.

— Удивительно, – покачал он головой.

Мне очень хотелось узнать, что именно показалось ему удивительным – сама находка, место ее обнаружения или что-то еще, – но я сочла за благо промолчать, раз уж даже сама Ленка держала язык за зубами.

Дубровин взял со стола очки, надел их и долго смотрел на бумагу.

— Его почерк, – сказал он наконец. – Почти наверняка. Вы ведь в этом хотели убедиться?

Он провел пальцем над расплывшимися словами, не касаясь бумаги.

— «Киселев. Не случайность». Любопытно.

Виктор Андреевич откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал, пристально на нас глядя, словно прикидывал про себя, стоит ли иметь дело с двумя городскими сумасшедшими, у которых так горят глаза.

— Вам говорит эта фамилия о чем-то? – осторожно поинтересовалась я.

— Честно говоря, я уже успел и подзабыть ту давнюю историю. Когда мои родители были еще живы, в Сосновке исчез человек, они тогда всеми соседними деревнями его искали. Тем более что работал пропавший Киселев в колхозе, который аккурат между этой деревней стоял и той, где и жила моя родня тогда. А вот Андрей заставил меня это происшествие вспомнить, в какой-то из дней пришел с горящими глазами и кучей вопросов.

— О чем они были?

— Он интересовался бригадой, – сказал он наконец.

— Какой именно? – сразу подалась вперед Ленка.

— Старой колхозной, да про технику спрашивал, топливо, склад, запчасти, ведомости, его привлек весь тот унылый сельский эпос, от которого обычно засыпают даже проверяющие.

— А Киселев был бригадиром именно в ней? – догадалась я.

Дубровин кивнул.