Молитва не Богу

Глава 48

Глава сорок первая

Невыносимая тишина

Эревос

— Выглядит правильно? — спросил Эревос, держа между пальцами маленький глиняный сосуд.

Он сидел за грубым деревянным кухонным столом женщины, и контраст между ним и скромным человеческим жилищем казался почти гротескным. Потолочные балки нависали над ним слишком низко, очаг казался слишком маленьким, а сам воздух — слишком разреженным, чтобы вместить всю необъятность его существа.

Напротив него, вытянувшись по струнке, стояла женщина; она так крепко сцепила руки на фартуке, что костяшки пальцев побелели, а ее взгляд был устремлен куда-то в район его локтя, а не на лицо.

Она не смела встретиться с ним взглядом.

Она избегала его взгляда точно так же, как когда-то это делала Лиссена, когда они впервые стояли друг перед другом.

— Он... он идеален, Величайший, — прошептала она; ее голос был тонким и напряженным, а всё тело била мелкая дрожь, отчего ткань ее юбок шуршала при каждом неровном вдохе.

— Посмотри на него, — велел Эревос, наклоняя баночку к ней. Но вместо того чтобы поднять взгляд, она задрожала еще сильнее.

— Я... я верю, что он такой, каким должен быть, — пролепетала она, теперь и вовсе зажмурившись, словно слепота была безопаснее зрения.

Эревос долго рассматривал ее, наблюдая за напряженной линией плеч, быстрым биением пульса у основания горла, густым облаком страха, пропитавшим воздух вокруг нее. Он уже несколько раз сказал ей, что она может на него смотреть, объяснил, что не причинит ей вреда. Он даже смягчил тон — самую малость.

Ничто из этого не изменило результата.

После паузы он решил, что дальнейшие усилия излишни.

— Этого будет достаточно, — заключил он.

Женщина выдохнула, и Эревос поднялся из-за стола; от его роста кухня погрузилась в более глубокую тень, пока его присутствие расширялось, а углы комнаты потемнели в ответ, словно послушные гончие, придвигающиеся ближе к своему хозяину.

— Ты была расторопна, — сказал он. — Спасибо.

Благодарность была человеческим обычаем.

Без дальнейших объяснений Эревос позволил своим теням развернуться.

Они выскользнули из-под его ног и поползли по стенам, словно живые чернила, скапливаясь у порога, прежде чем полностью исчезнуть в стыках дома, в щелях между деревом и камнем, в тех узких пространствах, где никогда не задерживался свет.

Из горла женщины вырвался сдавленный звук, но она не пошевелилась.

Прошло несколько мгновений.

А затем тени вернулись.

Они вновь втекли на кухню, взвились вверх и обрели плотность рядом с Эревосом, опустив к его ногам увесистый кожаный мешок, который с тяжелым стуком ударился о деревянный пол. Один только этот звук заставил женщину резко вздрогнуть.

Эревос наклонился, поднял его и положил на стол между ними. Монеты внутри перекатились с глухим металлическим звоном.

Женщина уставилась на мешок.

Сначала она не двигалась. Затем, медленно, с опаской, ее взгляд опустился к горловине мешка, где завязки ослабли ровно настолько, чтобы обнажить блеск золота и серебра внутри.

Дыхание покинуло ее с надломленным шепотом.

Там было больше монет, чем большинство семей увидело бы за несколько жизней.

— За ингредиенты, — ровно произнес Эревос. — И за твое время.

Ее колени подогнулись, и она ухватилась за край стола, широко распахнув глаза. Эревос наблюдал за ее реакцией с легким любопытством. Люди придавали металлу огромную ценность.

Это казалось подобающей платой за сохранение комфорта его певчей птички.

— Ты научила меня, как заботиться о моей певчей птичке. За это я благодарен.

Без лишних церемоний Эревос растворился в тени, оставив после себя запах холодной ночи и ошеломляющую тяжесть целого состояния на ее кухонном столе.

***

Пещера была неправильной.

Эревос понял это в тот самый миг, когда вынырнул из тени в знакомые просторы их дома; теневые стены высокими сводами изгибались над ним, медленная река тьмы безмолвно прокладывала свой путь вдоль дальнего края зала. Всё было точно так же, как до его ухода. И всё же... это было неправильно.

— Лиссена.

Он не стал повышать голос, потому что в этом не было необходимости; его голос всё равно разнесся, проникая сквозь пещеру, словно низкий гул. Ответа не последовало.

Он шагнул вперед, обводя взглядом уголок для отдыха, который она начала обустраивать. Ее присутствие всё еще витало в воздухе — след тепла, вплетенный в прохладную неподвижность Пустоты.

Но ее там не было.

Эревос двинулся вглубь пещеры, чеканя шаг, переходя в соседние залы, каждый из которых был высечен из затененного камня. Везде было пусто.

— Лиссена.

На этот раз ее имя прозвучало более весомо, и тени отозвались. Они мгновенно пришли в движение вдоль стен, поднимаясь к нему, вытягиваясь тонкими ищущими щупальцами, которые скользили в расщелины и по потолкам, под каменные уступы и в узкие проходы, куда даже ей было бы непросто ступить.

Найдите ее.

Тени рассеялись, устремившись наружу по обширной сети туннелей, пронизывающих холм, проскальзывая через пороги, просачиваясь сквозь невидимые швы самой реальности.

Эревос замер в центре их дома и ждал. Ему никогда прежде не приходилось ждать своих теней. Но сейчас они вернулись ни с чем.

Тогда он расширил охват. Тени сгустились, хлынув наружу еще большим объемом, растекаясь, словно прилив, за пределы их пещеры, в более широкие просторы Пустоты, задевая далекие строения, скользя по внешним окраинам рынка, очерчивая контуры знакомых территорий.

Он чувствовал их напряжение, и всё же он не чувствовал ее.

Эревос попытался сузить фокус, уточнить поиск, вычленить отчетливый узор ее присутствия среди бесчисленных течений тьмы.

Он мог чувствовать других демонов; он мог чувствовать медленное бурление проданного горя и запечатанных эмоций в теневых контейнерах на рынке.

Он мог чувствовать гул древних энергий, смещающихся под поверхностью Пустоты.

Но Лиссена... Он не мог ее найти. Нечто незнакомое начало распускаться внутри него — не раздражение, не гнев. Это было острее и холоднее.

Казалось, где-то глубоко в его необъятном, древнем ядре открылась трещина, и из нее хлынуло нечто первобытное и выбивающее почву из-под ног.

Он существовал веками. Он выдержал медленную эрозию времени, которая забирала даже демонов, менее осторожных, чем он сам.

Он никогда не испытывал страха.