Молитва не Богу

Глава 42

Глава тридцать пятая

Банкет в Пустоте

Лиссена

Каждый прошедший день казался лучше предыдущего, мягче и полнее — так, как Лиссена и представить себе не могла. Не то чтобы она точно знала, сколько дней минуло на самом деле, но по ритму своего сна, по тому, как ее тело погружалось в отдых и снова просыпалось в согретой его тенями постели, она предполагала, что прошло три... возможно, четыре дня.

Лиссена любила этот дом, который Эревос создал для нее.

Она любила его необъятность, эхо своих шагов в коридорах, сотканных из тени. Здесь были комнаты, полные тканей более мягких, чем любые из тех, к которым она прикасалась в своей деревне, столы, высеченные из тьмы, мерцающие, когда она проводила по ним кончиками пальцев, альковы, светящиеся тусклым, атмосферным светом, от которого стены казались живыми. А больше всего она обожала купальню.

Пар клубился в воздухе густым серебром, пока она снимала свое прекрасное платье, позволяя ткани с шепотом соскользнуть по ее телу, после чего бережно сложила его и положила на гладкий, теплый камень у самой кромки воды. Воздух тут же поцеловал ее обнаженную кожу, и она глубоко вдохнула, чувствуя, как жар льнет к ее груди, бедрам, ляжкам.

Лиссена гордилась своей пышной фигурой, и теперь, когда она познала близость с Эревосом, она поймала себя на том, что покачивает бедрами, направляясь к воде.

Она чувствовала себя внутренне свободной — даже будучи обнаженной, даже будучи такой открытой.

Одно это было настоящим чудом.

— Тебе вообще не обязательно что-либо носить, — произнес Эревос у нее за спиной; его голос был низким и бархатистым, когда он направился к ней, а звук воды уже отзывался на его присутствие.

При этих словах она широко улыбнулась. Понимал ли он, что флиртует с ней?

— Ты бы предпочел, чтобы я вообще никогда ничего не носила? — спросила она, повернув голову ровно настолько, чтобы взглянуть на него через плечо, прежде чем взять его за руку; ее пальцы переплелись с его, и она медленно шагнула в теплую, ожидающую воду.

Она приняла ее сразу — шелковистая, гладкая и парящая, скользнула по лодыжкам, икрам и бедрам. Она выдохнула, когда вода поднялась выше, обволакивая ноющие мышцы и смягчая чувствительную боль между ног.

Каким же это было блаженством — погрузиться в эти жаркие объятия после всего, что они сделали. Ее тело ныло во всех возможных местах: бедра, таз, нижние губки, — и всё, чего она хотела, это нежиться, пока кожа на пальцах не сморщится, а разум не опустеет в блаженном небытии, откинуться на своего Эревоса и позволить ему удерживать ее.

Ее Эревоса. Который теперь был ее мужем.

Возможно, не в традиционном человеческом смысле — без храмовых настоятелей, клятв или свидетелей, но мужем от начала и до конца.

Эревос двинулся к ней сквозь чернильную воду; темная жидкость расступалась вокруг его могучего тела, словно стремясь ему угодить. Бассейн не был глубоким — вода доходила ей как раз под грудь, — и она была благодарна за то, что достаточно высока, чтобы не чувствовать себя ею поглощенной.

Она подняла на него взгляд и улыбнулась; пар увлажнил ее ресницы.

В ответ Эревос тотчас же вернул ей собственную версию улыбки — оскал острых зубов, который когда-то приводил ее в ужас.

Теперь же она находила его очаровательным и очень даже привлекательным для поцелуев.

Он зачерпнул руками пригоршню чернильной воды — жидкость казалась гуще в его ладонях — и медленно вылил ей на плечо. Жар каскадом пробежал по ее коже, скользнув по ключице, между грудей, и она не смогла сдержать тихого звука, вырвавшегося из ее уст.

— Что это? — спросил он, зачерпнув еще воды и позволив ей пролиться на ее второе плечо.

— Что именно? — пробормотала она с полуприкрытыми глазами, пока тепло всё глубже проникало в ее мышцы.

— Тот звук, — пояснил он. — Ты издавала его, когда мы спаривались.

Еще одной вещью, которая так нравилась ей в Эревосе, было его любопытство, то, как он изучал ее, словно она была самым пленительным созданием на свете, достойным наблюдения и понимания. Было эгоистично наслаждаться этим вниманием настолько полно, греться в нем, словно в солнечных лучах, но она ничего не могла с собой поделать. К тому же, ей нравилось обучать его тому, что знала она, даже если ее знания были смехотворно малы по сравнению с его колоссальными, древними познаниями.

В ее деревне, Лиссене, никогда не позволялось никого поправлять. И уж тем более — поучать кого-то старше себя.

Когда ее отец ошибался в словах, она проглатывала исправления. Когда ее братья вели себя неподобающе, она молча это сносила, потому что мужчина знал лучше, потому что место женщины было внизу и позади.

Стоя здесь сейчас, обнаженная в купальне демона, объясняя природу удовольствия существу, которое было древнее самих миров, она осознала, насколько всё это было абсурдно.

Всё это было лишь огромной кучей кабаньего дерьма.

— Это называется стоном, — сказала она, беря его руку в свою; их пальцы сплелись, пока тепло клубилось вокруг них. — Это звук удовольствия. Иногда тело издает его, когда чувство слишком сильное, чтобы его сдержать.

— Я никогда не стонал, — ответил Эревос, разглядывая их сплетенные руки. — И всё же я испытывал удовольствие.

Она улыбнулась.

— Ты вообще издаешь не так уж много звуков, — поддразнила она. — О, но ты рычишь.

Люди мычали и цокали языками, кричали и причитали, громко смеялись и еще громче рыдали. Они были созданиями звука и экспрессии.

Эревос же, напротив, говорил... и он рычал.

— Я никогда не рычал до встречи с тобой, — произнес он.

На это Лиссена задумчиво хмыкнула. Возможно, она была не единственной, кто менялся.

Она обнаружила, что ей нравится познавать Эревоса. Не только его тело, хотя этим она, безусловно, тоже наслаждалась, но и его тонкости, те странные, неожиданные моменты, которые делали нечто древнее и потустороннее почти... человечным.

Она никогда не забудет, как он развалился на кровати принцессы, раскинув длинные конечности в настолько скандальной позе, что половина ее деревни зашлась бы в истерике, совершенно не осознавая, насколько непристойно он выглядел.

Воспоминание вызвало улыбку на ее губах, прямо там, в парящей воде. Но улыбка померкла, когда она осознала, что так мало спрашивала его о нем самом.