Молитва не Богу

Глава 27

Глава двадцатая

Розовый цвет весны

Эревос

Его певчая птичка снова сладко пахла.

Эревос знал, что такое сладость; он вкушал чистейшую форму преданности Лиссены, теплую и сияющую, словно золотой нектар на его языке, но этот запах был иным.

Он по-прежнему был сладким, но по-другому. Возможно, это был совершенно другой вкус.

Он молча наблюдал за ней, ожидая, пока она обдумывает его вопрос, и знал без тени сомнения: чего бы она ни пожелала, он даст ей всё.

Если она захочет больше платьев, он соткет их из тени и шелка, создаст для нее любой наряд, который только сможет нарисовать ее воображение.

Если она пожелает больше специй, он найдет еще дюжину Роламов, обыщет все уголки человеческого мира и принесет каждую коробочку и баночку, каждый порошок и семечко, способные заставить ее еду петь.

Он будет возвращаться в мир людей снова и снова, если это заставит улыбку играть на ее губах.

Но больше всего на свете Эревос желал, чтобы Лиссена никогда не захотела его покинуть.

Потому что, если бы она захотела, он не смог бы ее отпустить. Попросту не смог бы.

Его маленькая певчая птичка была слишком драгоценной, слишком прелестной, слишком доброй, слишком восхитительно человечной, чтобы принадлежать какому-то иному месту, кроме этого... укрытая в его объятиях, в безопасности и заботе, где он мог бы защищать ее, прижимать к себе и больше никогда не позволять причинить ей боль.

И прямо сейчас, когда она лежала так близко, он почувствовал то знакомое желание притянуть ее к себе, ощутить тяжесть ее тела, прижатого к его собственному, вдохнуть сладкий аромат, исходящий теперь от ее кожи.

— Чего же ты желаешь? — снова спросил он, приподнявшись на руке, на которую до этого опирался, и нависнув над ней, запирая ее под собой в клетку из своего тела.

— Скажи мне, Лиссена, — прошептал он; его лицо было совсем близко к ее лицу, а дыхание ласкало теплом. — Чего ты хочешь?

Ее сладкий запах усилился, и Эревос склонил голову к ней; его губы замерли в дюйме от ее виска, и он глубоко вдохнул.

Губы Лиссены дрогнули, словно она собиралась что-то сказать, но потеряла мысль на самом кончике языка.

Эревос знал, что она не забыла на самом деле, так что, возможно, она передумала; возможно, она перебирала все возможности, взвешивая желания и потребности, распутывая сплетенные нити хотения и осторожности, как часто делал он сам.

— Я желаю, чтобы вы ответили на два моих вопроса, — прошептала она наконец, и Эревос замер.

Он был уверен, что она попросит какую-нибудь вещь — возможно, шелк, или сахар, или еще что-то для уюта, — или попросит его сделать что-то для нее: построить что-нибудь, принести что-нибудь или пообещать ей что-то, используя свою силу.

Но его певчей птичке нужны были ответы.

И он даст ей их тоже.

— Обещаю в этот раз не шутить, — сказал он, и его рот растянулся в ту самую невероятно широкую ухмылку.

При этих словах Лиссена хихикнула. Звук был легким и порхающим, как скольжение крыльев по поверхности зеркала, и это заставило его взгляд заскользить по ее лицу, отслеживая каждое движение мышц, каждое подергивание губ, то, как чуть-чуть морщился ее нос, как блестели ее глаза от раздумий.

— Вы — мужчина?

«Мужчина» означало человеческую особь мужского пола.

Эревос прекрасно знал этот термин. Его тело было сложено схожим образом: две руки, две ноги, голова, рот — все знакомые признаки гуманоидной формы, но на этом сходство заканчивалось.

— Я не человек, Лиссена, — ответил он.

— Я это знаю! — с мягкой улыбкой сказала она, и Эревос заметил, как ее зеленые глаза медленно поглощаются черными точками в самом центре.

— А существуют ли боги-женщ... женского пола? — спросила она следом, склонив голову на подушке.

— Я не бог, — ответил Эревос, — и среди моего вида нет особей женского пола.

Демоны не размножались; в Пустоте не было ни циклов, ни спаривания, ни нужды в подобных вещах. Эревос никогда не задумывался об этом, никогда не чувствовал такой необходимости, пока мягкий, любопытный голос Лиссены не вытянул из него эту мысль.

Он замолчал.

Тот демон, которого он стер...

Теперь он вспомнил. Гротескная имитация, кровь, поглаживания. Он видел, как мужчины-люди прикасаются к себе подобным образом, хотя лишь теперь он понял значимость, понял всю извращенность того, что было проделано.

Тот демон, вероятно, слишком глубоко питался похотью, утонул в ней, пока она не извратила его.

— Значит, вы мужского пола! — сказала Лиссена; ее голос дрогнул, и слова вопросительно взлетели вверх. — Э-э... верно?

А разве это так?

Эревос опустил взгляд на свое тело, на ноги, которые довольно точно копировали мужские, на форму, которая просто всегда была у него. Ноги у него были, да.

Так что... тут всё сходилось.

Снова переведя взгляд на Лиссену, он заметил, что ее лицо изменило цвет. Ее щеки и кончик носа теперь заливал теплый розовый румянец — точь-в-точь такого же оттенка, как у тех цветов с мягкими лепестками, что распускались в мире людей, когда весна начинала простирать свои пальцы над землей.

В Пустоте не было времен года.

Она не знала ни холода, ни тепла, ни перемены света или ветра, ни смены неба или почвы. И всё же Эревосу всегда было любопытно, как мир движется сквозь свои циклы, как цвета блекнут и возвращаются, как деревья сбрасывают листву и обрастают ею вновь, как снег, который он видел только в человеческом мире, падает из облаков, словно замерзший пепел.

Но весна...

Именно весной мир людей становился наиболее ярким, наиболее живым, и он помнил это живо и отчетливо. Именно весной он увидел Лиссену в один из самых памятных моментов своей жизни.

Она сидела под изгибом дерева, чей ствол кривился, словно вопрос, а ее фигура была обрамлена ореолом розовых цветов, трепещущих на ветру, и она выглядела неземной.

Тот же самый оттенок теперь покрывал ее щеки.

Певчие птички пели громче всего, когда мир был розовым и полным цветения, когда воздух был теплым, а небо — синим, и Эревос подумал, что ей это очень идет. Его певчая птичка, такая полная красок и тепла.

И в этот миг он подумал о том, что хочет поглотить ее, запереть ее внутри себя, прижать ее так близко, чтобы она больше никогда не была недосягаемой, вплести ее в свое естество до тех пор, пока ни единую ее часть нельзя будет отнять или потерять.

Всё в ней было просто...

Идеальным.

— Значит, я мужского пола, Лиссена. Я могу называть себя богом, если ты этого пожелаешь.