Молитва не Богу

Глава 24

Глава семнадцатая

Маска, чтобы узреть истину

Эревос

Запах его певчей птички всё еще витал в мыслях Эревоса, пока он придавал своим теням очертания изящной птичьей головы. Головы певчей птички, если быть точным.

Он услышал шаги Лиссены, когда она вышла из своей прежней спальни и направилась по тихому коридору. Переступив порог своей новой комнаты — той, где сейчас стоял Эревос, — она склонила голову и спросила:

— Как я выгляжу? — плавно покачивая бедрами из стороны в сторону.

Сотканное из тени платье, которое он для нее создал, отлично облегало ее фигуру, но Эревос верил, что ей подойдет что угодно. Всё, что она носила в мире людей, смотрелось на ней хорошо, подчеркивало изгибы ее тела, мягкость форм и тепло ее кожи.

— Тебе очень идет, — сказал он, положив наполовину готовую маску на стол рядом с собой. — Хочешь обувь?

В ответ Лиссена кивнула, и Эревос зашагал к ней.

При этом в нем шевельнулось странное чувство, что-то незнакомое и безымянное, что-то, что он не мог до конца осознать или определить.

Выражение лица Лиссены тоже изменилось. Она больше не смотрела на него со страхом, не так, как раньше, и одно это заставило его задуматься. Если не страх... тогда что же это было?

Он не знал.

Опустившись перед ней на корточки, Эревос протянул руку, чтобы она могла поставить на нее ногу. Она помедлила, а затем осторожно опустила ступню в его ладонь.

Эревос посмотрел на пальцы ее ног. Они были маленькими, совсем не такими, как у него. Ну, у него-то вообще не было пальцев на ногах — по крайней мере, в человеческом понимании, — но у него не было и волос, и это было еще одним отличием, одним из многих, и все их он начинал подмечать со всё возрастающим восхищением.

Накрыв ее ступню второй рукой, он призвал свои тени и обвил их вокруг ее пятки, направляя вперед, чтобы они сомкнулись над пальцами. Он создал туфельку, прочную, но мягкую, со смягчающим плетением вдоль подошвы, чтобы она не чувствовала ни неровностей, ни острых краев при ходьбе.

Затем он повторил то же самое с ее второй ногой, и когда закончил, Лиссена стояла в совершенно новой, принадлежащей только ей паре обуви.

— Огромное спасибо, величайший, — с улыбкой сказала Лиссена, и Эревос снова почувствовал этот жар. То самое странное тепло, начавшее сворачиваться кольцами в его груди, отказывалось исчезать.

По какой-то причине он поймал себя на желании обнять ее, снова почувствовать ее близость.

Это сбивало его с толку... это новое ощущение.

Лиссена завораживала его на протяжении стольких лет. Он наблюдал за ней, изучал ее, знал ее так, как можно знать редкую и древнюю песню, но никогда прежде не испытывал этого тепла, этой потребности быть рядом.

— Разумеется, — ответил он, потирая грудь когтистой рукой, словно это действие могло каким-то образом унять ощущение внутри.

Эревос повернулся обратно к столу, где его дожидалась неоконченная маска, а Лиссена, ступая легко и с любопытством, подошла в своих новых туфельках к стулу. Она села, оперлась локтями о сотканный из тени стол и уставилась на странный предмет, который он мастерил.

— Что это? — спросила она, наблюдая, как Эревос добавляет тонкий, изогнутый клюв к формирующейся мордочке, которой вскоре суждено было стать головой певчей птички.

— Кислородная маска, — ответил он, придавая предмету форму обеими руками. — Я хочу, чтобы ты могла выходить наружу.

Он продолжил работу, перейдя к глазам, хотя эта часть была трудной — гораздо сложнее, чем казалось.

Он не мог оставить глазницы пустыми, ведь воздух Пустоты мог навредить зрению Лиссены. Но он не мог сделать их и непрозрачными; если бы маска была абсолютно черной, она бы вообще ничего не увидела.

Поэтому Эревос создал тончайшую поверхность из тени, пленку настолько прозрачную, что она лишь окрашивала мир в более темные тона, но всё же позволяла смотреть сквозь нее. Он лепил ее медленно, осторожно, а Лиссена всё это время наблюдала за ним, после чего спросила:

— Где мы? Что это за место?

Он хотел всё ей объяснить еще когда они купались, но слишком отвлекся на происходящее и попросту забыл.

Эревос никогда ничего не забывал, никогда не чувствовал этого тепла в груди, никогда не испытывал такой тяги ни к кому и ни к чему. И всё же теперь это случилось.

— В мире, — начал Эревос, — существует множество измерений. — Он не был уверен, что она до конца поймет, поскольку люди еще не открыли истинную природу подобных вещей, но всё равно попытался объяснить. — В одном из них живет твой род. А в других... представь себе слои мира, наложенные друг на друга. В одном из таких слоев существуем мы.

— Боги? — спросила Лиссена, опершись на локоть и задумчиво нахмурив брови.

— Богов не существует, Лиссена, — спокойно произнес Эревос. — Бог — это концепция, придуманная людьми, чтобы утешать свои души в тяжелые времена. А по мере развития она превратилась в инструмент контроля.

— Как же так? Ведь есть храмы, молитвы и...

— Что

есть

бог? — спросил он, и Лиссена замолчала.

***

После того как Лиссена съела свою порцию подслащенной медом каши, она свернулась калачиком в своей новой кровати. Это была настоящая постель принцессы во всех смыслах этого слова, ведь Эревос придал ей облик той, на которой когда-то почивала настоящая принцесса в мире людей: с шелковыми балдахинами, мерцающими, словно лунный свет — если бы луна была черной, — и резьбой, закручивающейся, как ветер над замерзшим стеклом.

Он натянул тяжелое, плотное одеяло ей до самых плеч — его текстура была мягкой, как бархат, и теплой, как дыхание, — а затем молча постоял рядом, наблюдая за медленным вздыманием и опаданием ее груди, прежде чем повернуться, сделать шаг назад и беззвучным взмахом тени закрыть за собой дверь.

Пришло время убить демона.

Без колебаний Эревос растворился в дыме и тени; его тело расплелось на чернильные ленты, которые скользнули в толстые стены созданного им дома, а когда он снова вынырнул за их защитным пределом, то беззвучно принял прежнюю форму и глубоко вдохнул, пытаясь уловить остаточный запах того, кто посмел приблизиться к тому, что принадлежало ему.

Демоны не имели сильных запахов. Обычно они пахли теми местами, где обитают — пеплом, огнем, камнем или гнилью, — и Эревос тоже когда-то носил на себе этот пустой, глухой запах небытия.