Молитва не Богу

Глава 23

Глава шестнадцатая

Водоем чернил и эха

Лиссена

Что значит, когда ты спрашиваешь бога, не в клетке ли ты, а он в ответ ухмыляется?

Лиссена была в абсолютном ужасе от такой реакции. Она согласилась пойти с ним, но теперь, глядя на эту ухмылку, расползающуюся по его лицу, она вдруг всерьез обеспокоилась собственной безопасностью.

Это всё еще было лучше, чем выйти замуж за Каана?

Ответа на этот вопрос она не знала, а потому, вместо того чтобы зацикливаться на нем, медленно моргнула, сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться.

— Я всегда буду поступать так, как вы пожелаете, величайший Эревос, — прошептала она, сглатывая подступивший к горлу страх.

Она больше не думала о том, насколько промокло ее платье, как темная чернильная вода прилипла к ткани и сделала ее прозрачной до самой груди, пока Эревос не произнес:

— Не двигайся.

Она и не двигалась.

Она замерла, уставившись на него широко распахнутыми глазами в безмолвном ожидании того, что будет дальше.

Его рука медленно скользнула от ее запястья вверх по изгибу руки к плечу, и от этого движения Лиссена снова сглотнула; у нее перехватило дыхание, пока она следила за траекторией его пальцев.

Затем его рука поднялась, чтобы обхватить ее щеку; ладонь была такой огромной, что закрывала половину ее лица и часть головы. Эревос начал обводить контуры ее лица, медленно очерчивая его круг за кругом.

Зачем? Она не знала и, честно говоря, была слишком отвлечена, чтобы спрашивать.

Она была слишком сосредоточена на подсчете ударов сердца, грохочущего в ушах, слишком поглощена ощущением его прикосновений, когда его пальцы скользнули ниже, опускаясь по ее шее, с той же медлительностью обхватывая горло.

Он не давил, не душил и не угрожал, и всё же был настолько сосредоточен, настолько всецело поглощен своим занятием, что казалось, будто он делает нечто гораздо большее, чем просто собирается ее убить.

Лиссена поняла, что было глупо думать, будто он может убить ее, ведь Эревос не собирался причинять ей вред; он

изучал

ее.

Она почувствовала, как его рука надежно обхватила ее талию, притягивая ближе, пока ее грудь не прижалась к твердости его груди, а мягкие изгибы ее тела не подались навстречу его неподвижной фигуре. Его массивный, похожий на камень пресс вдавился в ее мягкий живот, и на один долгий, тихий миг Эревос посмотрел на нее, а она — прямо на него.

Именно тогда она заметила, что он не дышит.

Его грудная клетка не вздымалась и не опадала, не двигалась вовсе. Она же, напротив, дышала часто и поверхностно, и каждый ее выдох касался его кожи, словно ее дыхание рисовало на нем тепло.

Ее тело с каждой секундой становилось всё горячее, и Эревос внезапно замер. Их положение заставляло ее закидывать голову, чтобы смотреть на него; ее подбородок был поднят из-за того, насколько он был высоким и как близко они сейчас находились. Настолько близко, что ее волосы спадали на спину темным занавесом — влажные, струящиеся вдоль всего тела.

Она не могла понять, куда он смотрит — в ее глаза, на нос или, может, даже на губы. Его взгляд невозможно было прочесть из-за отсутствия радужек или хотя бы зрачков — лишь эти бесконечные фиолетовые сферы, тускло светящиеся в полумраке пещеры.

Но он смотрел не отрываясь.

А затем он снова коснулся ее лица.

На этот раз не щеки. Его коготь медленно провел по ее брови, затем вниз по переносице, и Лиссена почувствовала, как к лицу приливает жар, окрашивая кожу в красный цвет — не только от тепла, исходящего от Эревоса, но и от ее собственного непреодолимого смущения.

Никто и никогда не прикасался к ней так.

Никто и

никогда

не смотрел на нее так.

Он изучал ее с такой напряженностью, что она не могла отвести взгляд. Тихий звук падающих капель воды эхом разносился по пещере, и помимо этого слабого ритма единственными другими звуками были ее дыхание... и стук ее сердца.

Когда коготь Эревоса достиг ее губ, он замедлился. Настолько, что едва завис над изгибом ее рта, и Лиссена вовсе забыла, как дышать.

Более того, она почувствовала странный нарастающий жар, скапливающийся между ее ног.

Эревос слегка отстранился, его коготь больше не касался ее губы.

— Что это? — спросил он, и Лиссена заерзала в ответ.

Что она могла сказать своему богу? Что его прикосновения возбуждают ее? Что каждое движение его руки, каждый дюйм его близости воспламеняют ее кожу жаром, которого она никогда прежде не знала?

Она ничего не могла с собой поделать. Он был высоким, мускулистым и до невозможности нежным. Она не могла отрицать этого, даже самой себе.

— Я... — пробормотала она, прежде чем издать такой внезапный и высокий писк, что вздрогнул даже Эревос.

Лиссена тут же вжалась в его грудь, прячась от взгляда своего бога, укрываясь в темной безопасности его шеи и плеча.

Было ли грехом чувствовать возбуждение в присутствии бога? Прикасался ли когда-нибудь бог к человеку так?

Она закрыла лицо руками — щеки заливало краской — и зарылась еще глубже под подбородок Эревоса.

— Я хочу умыться. Пожалуйста, — сказала она; ее голос прозвучал приглушенно из-за прижатых к лицу ладоней.

Она не могла поверить, что ее влечет к богу.

Лиссена почувствовала, как по груди Эревоса прокатилась глубокая вибрация. Это было мычание? Рычание? Разве боги вообще рычат?

— Разумеется, Лиссена. Но ты не сможешь по-настоящему очиститься, если останешься в одежде, — произнес он низким голосом, пока его когти медленно скользили по ее волосам.

— Я знаю... — прошептала она ему в шею едва слышно, как раз в тот момент, когда почувствовала, что платье начинает отставать от ее кожи.

Ее бог решил ее раздеть.

Она не могла воспринимать это всерьез — не тогда, когда Эревос был богом и мог делать всё, что ему вздумается, не тогда, когда она сама дрожала и смущалась, сама усложняла всё своими запутанными мыслями и человеческим стыдом.

И поэтому Лиссена решила перестать бороться с собственными нервами и просто вымыться.