Молитва не Богу

Глава 18

Глава одиннадцатая

День множества зубов

Лиссена

Горячая чашка чая в холодную погоду, теплое одеяло после долгого дня и даже теплые, пушистые подушечки лап соседского кота — все эти маленькие чудеса дарили Лиссене покой. Ее глаза были все еще закрыты, и она зарылась поглубже в кровать, позволяя этому уюту продлиться еще немного.

Эта кровать была жестковатой, но настолько теплой, что Лиссену это ничуть не смущало.

Она почувствовала, как по ее волосам скользнуло одеяло. Но волосы были длинными, и каждое движение сквозь пряди затягивалось — слишком надолго, чтобы это могло быть просто одеялом.

Одеяла не гладят волосы. И уж точно не ее.

Поэтому она сделала то, что сделала бы любая умная, но неуверенная в себе девушка: притворилась, что все еще спит.

Медленно, очень осторожно, она вытянула руки, позволяя ладоням скользнуть по поверхности под ней. Она не была мягкой. Она была теплой, но твердой. Ее руки двигались бережно, ощупывая форму, скользя вверх и вниз, пока она не поняла, что это вообще не кровать.

Это было тело.

Слишком большое и слишком твердое, чтобы принадлежать кому-либо из знакомых ей людей. И тогда Лиссена поняла, где она находится. Или, точнее, на

ком

она лежит.

Затем она вспомнила, как сильно плакала, как была уверена, что умрет. И все же она не умерла; и в этом, пожалуй, заключалась милость ее бога. Стал бы разгневанный бог щадить жизнь жалкой смертной? Стал бы он так нежно баюкать ее, так бережно гладить по волосам и укутывать теплом, если бы им двигала ярость?

— Ты проснулась.

Глаза Лиссены распахнулись, и она торопливо кивнула.

— Простите, я…

— Ты слишком часто извиняешься, — негромко произнес Эревос, и Лиссена не знала, как на это реагировать.

Она чувствовала себя по-настоящему потерянной. Ей так отчаянно хотелось понять, как ей следует себя вести. В ее деревне все было просто, все определялось правилами и ритуалами, ожиданиями, которые передавались из поколения в поколение, как поношенные одежды. Она знала, что делать, что говорить, как существовать. Здесь же все было неясно.

И все же она была здесь, устроившись на коленях у своего бога, надежно зажатая между его массивным торсом и мускулистыми руками, и, боги, как же это было… хорошо.

Ее братья тоже были сильными, окрепшими за годы работы в полях, и она часто видела их без рубах, лишь в штанах и сапогах во время работы. Но это было совершенно иное.

Лишь когда она слегка пошевелилась, когда осознание просочилось в ее разум, словно солнечный свет сквозь листву, она поняла, что сидит на голых бедрах бога, и румянец, заливший ее лицо, обжег, как огонь. В свои двадцать три года она никогда не видела…

эту

часть тела. А теперь она практически сидела на ней.

И о, как же ей было любопытно.

На мгновение она забыла о страхе, который поглотил ее целиком, забыла, что находится в присутствии божественного существа, которому посвятила себя.

— Мне следует… — начала она; мысль едва оформилась, пока ее взгляд медленно скользил вниз по рельефным линиям его живота, опускаясь еще ниже, расфокусированный и широко распахнутый, — не извиняться? — пробормотала она, и эти слова сорвались с губ скорее для нее самой, чем для него.

В тот самый миг, когда ее глаза приблизились к месту, которое ее любопытство жаждало увидеть больше всего, Эревос поднял руку, и взгляд Лиссены метнулся вверх.

Их глаза встретились.

И хотя инстинкты требовали отвести взгляд, спрятаться в себе, как она всегда делала раньше, Эревос ей этого не позволил.

Он перехватил ее подбородок пальцами, приподняв ее лицо с твердостью, не терпящей возражений, заставляя ее взгляд оставаться прикованным к его глазам.

— Разве я не приятен твоему взгляду?

Лиссена совершенно не ожидала увидеть так много зубов.

Раньше она не видела его рта или, по крайней мере, вообще не знала, что он у него есть, но теперь, увидев, была абсолютно и бесповоротно ошеломлена. Зубы Эревоса были длинными, острыми, их было слишком много, и от этого зрелища Лиссена лишилась дара речи. Если бы подобное существо — не Эревос, конечно; не ее бог, только не он, ведь она никогда бы не стала судить божественное создание, — но если бы подобное существо явилось к ней посреди ночи, скалясь этой ужасающей зубастой пастью, она бы предпочла умереть на месте и больше никогда —

никогда

— не просыпаться.

Его рот растянулся шире, пугающе широко, в чем-то, что подозрительно напоминало… улыбку?

По всему ее телу пробежали мурашки.

Как он мог задать ей такой вопрос, а затем показать столько зубов? И что еще хуже, она не могла солгать даже ради собственного спасения, потому что ложь была грехом, а она никогда не лгала.

— Какой у вас… представительный рот, — медленно произнесла Лиссена. Настолько медленно, что она даже задумалась, не разучилась ли она вообще говорить. Ее взгляд метался между его фиолетовыми глазами и, честно говоря, очень белыми зубами. Как вообще можно почистить два целых ряда таких зубов? Одна только мысль об этом ошеломляла… и, на свой странный лад, вызывала глубокое восхищение.

— Благодарю, — ответил Эревос с ноткой веселья, и Лиссена с толикой гордости почувствовала, что справилась хорошо.

А затем — без всякого предупреждения — он сжал ее щеки.

— Ты такая мягкая, певчая птичка.

Лиссена ахнула, скорее от неожиданности, чем в знак протеста. Она этого не ожидала, но каким-то образом это было не самым странным событием за день. Вместо этого ее мысли зацепились за имя, которым он снова ее назвал — за то ласковое прозвище, которое он произнес перед тем, как она уснула, и вот оно прозвучало вновь.

А еще она была очень голодна.

А еще она все еще была жива.

А еще ее бог хотел, чтобы она

смотрела

на него.

Ну и денек.