Молитва не Богу

Глава 14

Глава седьмая

Принцесса теней

Лиссена

Здесь была темная комната, которая не двигалась, и темная мебель, которая оставалась неподвижной. Но было здесь и нечто темное, что менялось и отзывалось, нечто, обретавшее форму каждый раз, когда Лиссена ее изменяла. Она не была уверена, что это: какая-то божественная глина, подаренная ее богом, или, возможно, живое существо, притворяющееся неподвижным. И, поскольку она не могла сказать наверняка, она не стала разрывать это на части, чтобы посмотреть, что внутри. Вместо этого она меняла фигурку целиком и наблюдала, как та двигается.

Лиссена слепила курицу, и маленький комочек тени — или, быть может, божественной глины — начал расхаживать и кудахтать, покачивая головой в точности как настоящая птица. Она вылепила змею, и та обвилась вокруг ее запястья, зашипев и высовывая язычок, словно знала, как нужно угрожать.

Это было удивительное зрелище.

И в тихом уголке своих мыслей она призналась себе в одном секрете. Она чувствовала себя — совсем чуть-чуть — маленьким богом. Она создавала формы и вдыхала жизнь в тени, придавая очертания тому, что не должно было быть живым, и все же жило. Она не знала, как это работает, но, чем бы это ни было, оно всецело ее заворожило.

Пока под влиянием ее любопытства божественная глина становилась курицей, змеей, свиньей и даже фруктом, Лиссена кое-что придумала. Она скатала тени в шар и принялась лепить, сплющивая форму, проделывая отверстие в центре, а затем осторожно приподнимая края вверх. Когда она закончила, божественная глина приняла форму короны.

— Ты послушаешься, если я попрошу тебя засиять светом? — прошептала она обсидиановой короне, лежащей в ее ладонях. И, к ее удивлению, на кончиках темных, изогнутых зубцов появились крошечные камни — мягко поблескивающие, будто тусклые звезды, вправленные в тень. Лиссена не думала, что это настоящие бриллианты или рубины, но от их вида у нее перехватило дыхание, и она благоговейно ахнула, прежде чем поднять корону и водрузить ее себе на голову.

Когда Лиссена была маленькой, она как-то раз захотела стать принцессой. Она заворачивалась в слои занавесок, мастерила мантию из старой маминой шали, гордо расхаживала по комнате с найденной на улице палкой вместо скипетра, а на ее лбу красовалась самодельная корона из сложенной бумаги. Однажды ее старший брат Корен даже притворился конем, и она восседала на его спине со смехом в груди, чувствуя себя в тот яркий полдень грозной и могущественной принцессой своего собственного маленького королевства.

И от этого воспоминания ее глаза увлажнились.

Они предали меня.

Эта мысль причинила ей такую боль, что она зажмурилась, чтобы слезы не покатились по лицу.

Она встала, медленно ступая с короной на голове, и подошла к краю комнаты, где тени сгущались. Одна рука скользнула по изогнутой стене. Она была прохладной, гладкой, но слегка подавалась под ее прикосновением.

Лиссена верила, что семья означает любовь. Она верила, что будет в безопасности, если никогда не будет лгать — и она никогда этого не делала.

Она видела, какими бывают последствия, когда люди лгут. За свою жизнь она видела, как нескольких женщин волокли за храм. Это было ужасное зрелище, то самое, которое она никогда в жизни не посмеет забыть.

Одной из них была подруга Лиссены — девушка по имени Нора. В то время им было по пятнадцать.

Нора никогда не лгала, как это делало большинство людей, но был лишь один случай, когда ей просто пришлось. Лиссена замечала, как Нора по ночам тайком выбиралась из дома, думая, что ее никто не видит. Она подозревала, что Нора, возможно, встречалась с ухажером. Зачем еще девушке ее возраста красться мимо родительских глаз и осуждения?

После третьего раза на следующее утро Лиссена увидела казнь Норы. Она плакала днями и ночами, думая о том, что она могла бы сделать, чтобы предотвратить это.

В то мрачное утро жрец сказал, что Нора согрешила. Что Нора солгала своим родителям.

Что Нора больше никогда не солжет.

Лиссена провела пальцами по стене, кружа по комнате; ее босые ноги шаркали по потемневшему полу.

— Они не остановили его. Они не встали между мной и человеком, потянувшимся к моему горлу. Они продали меня, улыбались, говорили, что я буду счастлива... а потом даже не посмотрели мне в глаза.

Топнув ногой, Лиссена издала тихий, надломленный стон. Она не могла поверить, как круто повернулась ее жизнь, перевернулась с ног на голову — и все это за какие-то несколько часов.

Она резко обернулась на звук — стук. В этой комнате не было ни дверей, ни окон; не во что было стучать.

Сначала она подумала, что ей показалось.

Она сделала медленный шаг назад, одной рукой придерживая корону на голове, мягко прижав к ней пальцы. А затем звук повторился.

Еще один стук.

Ее сердце забилось сильнее. Страх пополз вверх по позвоночнику, как медленно тянущаяся лоза.

Если бы это был Эревос

, подумала она, о

н бы не стал стучать. Он бы просто появился, как и раньше.

Она всё еще не была уверена, где находится — в этом обиталище тьмы, — и планировала спросить его, когда он вернется. Но она никак не ожидала стука.

И тогда она поняла, насколько же отвлеклась на божественную глину, на свое горе, на жгучую боль предательства. Она даже не подумала задаться более масштабными вопросами. Она совершенно забыла, что, возможно, больше не находится в своей деревне. Что это пространство не принадлежит миру, который она знала прежде.

Она не задумывалась о том, живут ли боги в деревнях, как люди, или в храмах, или, возможно, на небесах.

А что, если я и впрямь на небесах?

От этой мысли что-то сжалось у нее внутри. Она доверяла Эревосу; она добровольно предложила себя, но теперь, стоя в безмолвной комнате без дверей и окон, без неба над головой и слыша стук из ниоткуда, Лиссена почувствовала, как сквозь её уверенность пробивается проблеск сомнения.

Не страх перед ним. А страх перед тем, как далеко от дома она оказалась.

— Ты человек?

Голос был приглушенным, эхом доносящимся откуда-то из-за сотканных из тени стен, и Лиссена попыталась сохранить спокойствие — но не смогла. Ее грудь сжалась от страха, дыхание стало поверхностным, а под кожей поднялся ужас. Она до смерти боялась, что тот — или то, — кто говорил, прорвется сквозь неподвижные стены святилища ее бога, пока Эревоса нет, пока он занят теми божественными, непостижимыми делами, которыми занимаются боги, когда исчезают.

Был ли это другой бог?