Молитва не Богу

Глава 13

Глава шестая

Маленькая певчая птичка

Эревос

Эта маленькая смертная забавляла Эревоса, и он был доволен.

Он думал, что её кости слишком мягкие, её разум слишком хрупок, а молитвы слишком прекрасны, когда они достигали глубин, где он обитал. И всё же она дотянулась до него. Она позвала, и, сделав это, предложила то, что большинство смертных уже разучились давать — преданность. Такую первозданную, такую прекрасную для него. И теперь она стояла в пространстве, которое он создал, ахая, когда стены вспоминали её очертания, когда сам воздух изгибался, чтобы казаться родным домом.

Это радовало его.

Он изучал её мир задолго до того, как впервые к нему прикоснулся.

Он проскальзывал сквозь половицы и складки её снов. Он запомнил легкую потёртость на табурете, на котором она пристраивалась, когда думала, что её никто не видит; тусклое масляное пятно на комоде, оставленное по случайности; неровный шов на занавеске, которую она сшила сама; неглубокую вмятину на каркасе кровати от давления её пятки во время чтения. Он знал, как её пальцы задерживаются на дереве, как она разглаживает края ткани, когда мысли уносятся вдаль, как меняется её дыхание за миг до того, как она перевернёт страницу.

И поэтому он воссоздал всё это.

Не как иллюзии, а как подношения для этого маленького человека.

Он соткал её комнату из теней и памяти, лепил деталь за деталью, пока тьма не изогнулась, приняв очертания того, что она когда-то знала. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя потерянной, когда проснётся. Её мир предал её; он этого не сделает. Он станет тем, что ей знакомо, а затем, со временем, он станет чем-то большим.

Но одной лишь обстановки никогда не будет достаточно.

Её нужно

беречь.

Он всё ещё чувствовал гул страха в её голове, хотя она и пыталась скрыть его за опущенным взглядом. Её кожа — он это чувствовал — жаждала тепла и уюта.

Ванна

, подумал он, и эта идея расцвела в его сознании. Её тело откликнется на жар, на пар, клубящийся по коже. Да, он даст ей это. Сначала ванну. Для начала.

А затем еду.

Что-то, что не напугает её, что-то тёплое, со вкусом мёда и безопасности. Что-то, что вызовет доверие.

Она любила книги.

Он помнил, как она молча перелистывала страницы, как её губы шевелились при чтении, а весь её мир сужался до очертаний слов. Слова в её жизни имели силу, словно спутники. Она обращалась с ними бережно, как с друзьями, на которых могла положиться. Он принесёт ей книги, даже если ради этого придётся вырывать их из лживых храмов богов, которых никогда не существовало.

Она должна чувствовать, что ей рады. Нет, не просто рады. Она должна чувствовать себя

избранной

.

Потому что так оно и было, и хотя её голос дрожал, а глаза наполнились слезами, она тоже выбрала его в ответ.

Эревос смотрел на своего маленького человека и думал, что она похожа на певчую птичку из мира людей — вроде тех, что он видел в клетках, которые они носили с собой: пернатые создания с яркими глазками и трепещущими сердцами, запертые за прутьями. Это напоминало ему о ней. О маленькой Лиссене, которая всегда была прелестной певчей птичкой в прелестной клетке. Окружённой заботой, но никогда не свободной; накормленной, но никогда не сытой по-настоящему; любимой, но никогда — безоговорочно. Если бы её звали не Лиссена, он подумал, что мог бы назвать её своей певчей птичкой, и эта мысль, абсурдная и нежная одновременно, наполнила его чем-то тёплым и мягким, чем-то близким к радости.

Когда его маленькая певчая птичка наконец устроилась на стуле, Эревос решил, что она закончила исследовать созданное им для неё пространство, и потому начал размышлять, как спросить о том, что будет дальше. Но он колебался.

Должен ли он спросить, предпочтёт ли она сначала ванну, а потом еду? Или, возможно, она захочет подкрепиться сейчас, а всё остальное — позже?

Изучая её привычки, он заметил, что она мылась в разное время. Иногда — сразу после пробуждения, иногда — перед самым отходом ко сну, а порой — после возвращения с работы, когда у неё ныли руки от переноски полных корзин с продуктами. Не было никакой чёткой закономерности, на которую он мог бы опереться, и это вызывало у него неуверенность.

Люди, в конце концов, были так сильно скованы правилами.

Правилами о том, когда есть, когда спать, когда говорить, когда скорбеть, когда улыбаться. Их было так много, наслоённых одно на другое, а ему никогда не было дела до того, чтобы считать их.

— Хочешь принять ванну? — наконец спросил он.

Она подняла глаза, лишь чуть-чуть, а затем покачала головой. Отказ, рождённый не из страха, подумал он, поскольку не почувствовал его, а, возможно, из простой потребности в чём-то другом.

— Тогда скажи мне, — мягко произнёс он, — чего ты хочешь?

— Я бы хотела немного поесть, пожалуйста.

Вот оно что, так просто и честно. Создания вроде него не часто постигали постоянную потребность смертных в пропитании. Он не состоял из плоти, он не увядал и не уставал. Эревос был демоном, рождённым из тени. Он питался преданностью и надломленными душами тех, кого оставили позади.

И всё же, следуя за своей маленькой певчей птичкой изо дня в день, он начал понимать, насколько же они разные. Там, где он поглощал веру, как огонь поглощает воздух, ей требовались тепло, пропитание и постоянство. Ей нужна была еда не только для утоления голода, но и ради того утешения, которое она несла. Ради того, как поднимается пар над красивой миской, или ради аромата мёда на свежем хлебе. Он видел, как люди наслаждались хлебом и без мёда, поэтому добавление этого нового вкуса поначалу сбивало его с толку. А теперь, после стольких лет наблюдений, он понимал.

Эревос пока не двигался с места, хотя вскоре собирался уйти. Он вылепит ей трапезу из собственных теней, такую, чтобы не напугать её, — утешительное подношение, возможно, приправленное мёдом или корицей. Но прежде чем уйти, он хотел дать ей что-нибудь, что заняло бы её до его возвращения.

Из своей ладони он извлёк кусочек тени, податливый и гладкий, тёмный, словно чернила до того, как они коснутся пергамента. Он протянул его ей, и этот сгусток воспарил над его рукой — не совсем живой, но и не безжизненный.

— Для тебя, — сказал он. — Она будет послушна твоим пальцам. Скручивай её, придавай ей форму, складывай, пока она не станет тем, что имеет для тебя значение. Она не сломается, пока ты сама этого не попросишь.