Очарованная призраками

– Это большая честь принимать вас в нашей скромной обители, Ваше Высочество. – Он поворачивается к Моргане. – И леди Моргану тоже. Когда вы уехали, то разбили здесь немало сердец… и я рад вашему возвращению. Оно поднимет настроение моим людям.

– Ваша Светлость. – Моргана одаривает его улыбкой. – Если бы вы были моложе, я бы подумала, что вы флиртуете.

 Отец смеется.

– Если б я был помоложе, то так оно и было бы. Но я уже давно не молод, хотя здесь полно мужчин, которые будут рады вам не меньше, я уверен.

 И я вдруг понимаю: как странно, что мой отец так и не женился вновь. Со смерти матери прошло три года, но они с отцом отдалились и того раньше. Но он даже об этом не задумывается.

 Отец хлопает в ладоши – официальные приветствия закончились.

– Уже поздно. Прошу, следуйте за мной, я покажу приготовленные для вас комнаты.

– Вообще-то… – Я прокашливаюсь и указываю на Ланселота, который замер среди остальных рыцарей.

 Он несмело выходит вперед, глядя на моего отца со странным выражением – такого я никогда прежде не видела. Может, это страх?

– Ты ведь помнишь сэра Ланселота, – произношу я.

– Конечно, – хмурится отец.

 Он наверняка помнит его, но вряд ли рыцарь без семьи оставил такое уж неизгладимое впечатление.

– Мы бы хотели поговорить с тобой. До того, как отправимся спать.

 Мой отец – человек неглупый. Я практически вижу, как он все понимает: его дочь вошла в возраст и, представляя ему симпатичного рыцаря, просит с ними поговорить. Из этого можно сделать лишь один вывод.

 И он кивает.

– Очень хорошо. Я прикажу подать в свой кабинет чай. Полагаю, вы не откажетесь от него после такого путешествия – встретимся там, когда вы будете готовы.

 Ланселот кивает и наконец умудряется выдавить из себя:

– Спасибо, милорд.

 И склоняет голову.

 Мы проходим в замок, и меня догоняют братья: Торре слева, Лавейн – справа. Оба с удивительно довольными лицами.

– Похоже, наша маленькая Дева Лилия поймала себе рыбку, – шепчет Лавейн.

– И не то чтобы большую, – радостно отвечает Торре. – Может, выкинешь ее обратно в воду, пока не поздно? Поймаешь себе герцога или графа?

 Они поддевают меня не со зла… но все же поддевают. Хотя к этому я готовилась.

– Сэр Ланселот – лучший мечник во всем Альбионе, и он станет правой рукой короля. – Я приподнимаю подбородок. – Так что я поймала себе рыбку побольше, чем любая из ваших жен.

 Они явно не ожидали от меня такого ответа: оба замолкают, а потом Лавейн начинает смеяться, качая головой.

– А у Девы Лилии есть клыки. – Он переводит на Торре удивленный взгляд.

– И когти тоже, – добавляет Торре и опускает руку на мое плечо.

– Турнир, – медленно произносит отец, выговаривая каждый слог.

 Мы с Ланселотом сидим в его кабинете, на столе дымятся фарфоровые чашки.

 Ланселот и слова не произнес после того, как сообщил о своих намерениях моему отцу: только попивал чай и позволял мне обсуждать то, чего не особо понимал.

– Турнир за мою руку и часть шалотской земли в качестве приданого, – поясняю я.

– Ты хочешь, чтобы вместе с тобой отдавали и землю? – смеется отец. – Занятно. За последнюю неделю множество благородных молодых людей написало мне, прося твоей руки. Я их всех отверг, потому что ты не ищешь мужа.

– Я не ищу какого-то там мужа, – поясняю я. – Мне нужен Ланселот. Или никто.

 Что-то нехорошее просыпается внутри, и я вспоминаю видение: разбитые сердца, мои и Артура, сбежавший Ланселот, Гвиневра в тюрьме. Не время об этом думать. Будущее еще можно изменить, и я не соврала Ланселоту: я ему доверяю. Доверяю ему больше, чем туманному будущему. Больше, чем собственным видениям.

– Но турнир… – Отец качает головой. – В нем может выиграть любой. И ты ведь поклянешься… поклянешься выйти за того, кто победит. И призом будет не только твоя рука, но и земли тоже… за это люди будут сражаться отчаянно. Сюда приедут мечники, куда более искусные, чем твой мальчишка.

 Ланселот отпивает из чашки и слегка подается вперед.

– При всем уважении, милорд, но, пусть мне недостает опыта и того, что вы называете тренировками, в бою на мечах мне нет равных.

– А ты, – отец наставляет на Ланселота палец, – даже не знаю, с чего начать. Ты представляешь себя благородным рыцарем? Ты должен служить своему принцу, будущему королю, а не соблазнять беззащитных дев.

– Все не так! – Я краснею. – Он попросил моей руки в Камелоте, мы влюблены друг в друга. Давно. И мы знали, что это будет сложно, что люди будут судачить. Плести слухи, как ты сейчас, а может, и похуже. Но я все продумала. И он делает меня счастливой.

– Пока, – добавляет отец, и эти слова оставляют меня без дыхания.

 Он не знает. Не может знать. Он говорит о будущем, каким представляет его сам: где мы с Ланселотом бедны и несчастны, в котором наша любовь – ничто против окружающей действительности. Но это все равно причиняет мне боль.

– Я в нем уверена, – убеждаю я отца. – И выйду за него и без твоего благословения, и без титула и земли, которые успокоили бы камелотский двор. Но я надеюсь, что ты, как мой отец, нам поможешь.

 Он молчит. Протягивает руку к чашке, делает глоток. Думает.

– Турнир, – произносит он наконец. – И ты выйдешь за победителя. Ты поклянешься в этом.

 Я улыбаюсь – не потому, что победила, а потому, что отец думает, будто победил он, и это почти одно и то же. Поэтому я клянусь.