Млечный Путь

— Так нельзя жить,— тихо отозвалась Лиза.— Я думала об этом ночью и вспоминала о войне...

— Подождите, Лиза! — перебил Глеб Иванович.— Не нужно думать, что подвиги совершаются только на войне. Без подвига, если хотите, вообще нет жизни, особенно в наше время...

Глеб Иванович не успел договорить то, что хотел, так как к холму подбежала ватага ребятишек. Увидев учителя, дети остановились. Впереди всех стояла плачущая девочка лет десяти, та самая, которая утром клеила мешочки в классе и говорила Лизе, что из трав будут готовить лекарства.

— Что вы? — спросил Глеб Иванович.— Чего ты плачешь, Люба?

Дети переглянулись. Чей-то голос произнес из-за спины плачущей девочки:

— Мишка Поярков побил Любу.

— Мы собирали колоски,— перебил второй голос.

— На третьем участке...

Глеб Иванович нахмурился:

— Подождите, не все сразу. Так я ничего не пойму. Рассказывай ты, Варя.

Худенькая девочка в зеленом платье сложила руки на животе и заговорила, оглядываясь, словно ища подтверждения своим словам:

— Мы, Глеб Иванович, собирали после лобогрейки колоски на третьем участке. Там нет воды, и мы от самого хутора несли тыкву с водой. Когда пришли на участок, Люба закопала тыкву и соломой прикрыла, чтоб вода не нагрелась. Воды в тыкве было мало, по полкружки на каждого. Солнце припекло, нам всем захотелось пить, а воды в тыкве не стало.

— Почему? — спросил Глеб Иванович.

— Потому что Мишка Поярков вылил нашу воду в паучью нору. Он почти что не работал, все убегал куда-то, и ребята видели, как он откапывал тыкву.

— Ну, и что?

— Люба посылала Мишку за водой и пригрозила, что вам расскажет. А он обругал ее, и тыкву растоптал ногами, а потом стал бить Любу...

— Миша, иди-ка сюда! — позвал Глеб Иванович.

Курносый, светлоглазый мальчишка в серых холщовых штанах и в залитой арбузным соком сорочке вышел вперед.

Глеб Иванович спросил его, не повышая голоса:

— Зачем ты это сделал?

— Я не делал,— проворчал Мишка, глядя в землю.

— Врет, врет! — закричали ученики.— Он и воду разлил, и тыкву растоптал, и Любку побил!

— Значит, ты ко всему еще и лжешь мне? — сурово сказал Глеб Иванович.— И, наверное, думаешь, что это пройдет безнаказанно?

— Я хотел пить,— мрачно протянул Мишка.

— А они разве не хотели пить? Или ты лучше других? Другие работали, а ты, вместо того чтобы помочь товарищам поскорее убрать поле, не только ничего не делал, но еще разлил всю воду и побил девочку, которая слабее тебя...

— Я больше не буду,— равнодушно пообещал Мишка, пряча глаза.

— Хорошо, Миша,— подумав, сказал Глеб Иванович.— Сегодня ты поедешь со мной в совхоз и по дороге мы поговорим с тобой. Ступай переоденься и скажи председателю, что я прошу дать мне лошадь...

Когда дети ушли, Глеб Иванович с грустью посмотрел на Лизу:

— Слышали? А ведь мать Мишки Пояркова — лучшая звеньевая в колхозе, вы ее видели на работе, такая пожилая женщина в стеганке, а отец был расстрелян немцами на этом самом холме, где мы с вами сидим. И разве не подвиг заключается в том, чтобы воспитать Мишку так, чтобы он стал настоящим человеком?

— Да,— тихо отозвалась Лиза,— это правда.

Глеб Иванович помолчал.

Даже не глядя на Лизу, он видел ее всю, чувствовал ее беспокойную близость и не знал, как объяснить ей то, что он думал, потому что в нем самом боролись томительное влечение к ней и глухая ненависть к тому, как она жила.

— Что касается вас, Лиза,— сказал он,— то вам надо отыскать то небо, которого у вас еще нет. Это не так легко, особенно вам... И если вы найдете силу и мужество преодолеть в себе равнодушие к истинной жизни и увлечение пустяками — вы станете иным человеком.

— Но что же мне все-таки делать? — спросила Лиза.— Ведь одного желания мало.

— Конечно.

— Так что же мне делать? Пойти работать на консервную фабрику или кассиршей в кинотеатр?

— Надо делать то, что вы любите,— серьезно сказал Глеб Иванович.

Лиза все рвала траву, и уже мелко оборванные листья травы закрыли ее колени и засыпали юбку сизо-зеленым ворохом.

Она доверчиво коснулась руки Глеба Ивановича.

— Ну, а вы,— спросила Лиза, с усилием выговаривая слова,— вы когда-нибудь сможете простить меня?..

Щемящая боль сжала сердце Глеба Ивановича.

Он приник к ее ладони сухим горячим ртом.

— Глупый ребенок,— прошептал он,— маленький, глупый ребенок... И учить вас надо, как Мишку Пояркова...

Теперь уже он не мог говорить, он только гладил большими руками и целовал пахнущую травами теплую ее ладонь. Тихонько плача, Лиза придвинулась к нему, разбрасывая траву и осыпая его мелкими травинками, а он, подавляя в себе мучительное, радостное влечение к ней, поднял глаза и сказал глухо:

— Поймите, Лиза, вы не мне зло причинили, вы себя обидели. И зачем говорить, чтоб я простил вас? При чем тут мое прощение, если больше всего зла вы себе причинили? Я же по-прежнему люблю вас и буду любить...

Слушая то, что говорил Глеб Иванович, Лиза подумала, что он сейчас скажет о самом главном, то есть о том, как же сложатся их отношения, и он, действительно, стал говорить об этом.

— Мне очень хотелось бы, чтоб вы остались со мной,— сказал он, волнуясь,— но я боюсь того, что тут еще очень много неясного и что вы, Лиза, не поняли меня до конца.

Слегка отстранившись от Глеба Ивановича, Лиза задумчиво окинула взглядом огромную, распростертую под синим небом безводную степь с ее выгоревшими на солнце холмами, одинокими скирдами и маячившими на горизонте овечьими кошарами.

— Вы надолго останетесь тут? — несмело спросила Лиза.

Глеб Иванович вопросительно посмотрел на нее и ответил твердо:

— Надолго, Лиза...