Страница 31 из 39
После завтрака Глеб Иванович занимался анализом воды, потом уходил в сельпо и в правление колхоза, а когда вернулся, сказал сидящей на крыльце Лизе:
— Если вы не будете сердиться, я оставлю вас до вечера. Сегодня у нас работа в степи, мне надо побывать там.
— Может, и мне пойти с вами? — спросила Лиза.
Глеб Иванович смущенно улыбнулся:
— Как хотите. Я и сам хотел сказать вам об этом, но дело в том, что это не очень близко. Придется ехать на арбе, верблюдами, и я не знаю, как вы...
— Ну и что ж? — воскликнула Лиза.— Поедем на арбе!
Она поднялась с крыльца:
— Я пойду переоденусь.
Глеб Иванович походил по двору, переоделся сам, потом позвал Фому и сказал, виновато опуская глаза:
— Сейчас подойдет колхозная арба, так ты, Фома Емельяныч, подмости там на арбу чего-нибудь, сенца, что ли, и постели мою шинель.
— Разве Лизавета Сергеевна тоже поедут? — осведомился Фома.
— Да, хочет поехать.
Через несколько минут на дороге, возле школы, остановилась длинная арба, в которую были впряжены здоровенные верблюды. На арбе, поджав ноги, сидела Ганя с батогом в руке, а за ней громоздилась целая орава ребят.
— Ну чего, поехали?! — закричала Ганя.
— Сейчас,— повернулся Глеб Иванович,— одну минутку...
Фома принес охапку сена, аккуратно разложил его в передке арбы и накрыл шинелью.
Ганя осторожно отодвинула шинель и хотела присесть на досках, но Глеб Иванович сказал укоризненно:
— Садитесь сюда, Ганя, так ведь удобнее.
Вытянув босые ноги, девушка послушно села на шинель.
Из комнаты вышла Лиза в сером дорожном плаще и в косынке, чуть прикрывающей кудрявые волосы.
— Ну вот, устраивайтесь,— покраснел Глеб Иванович,— чем богаты, тем и рады...
Он помог ей взобраться на арбу, усадил рядом с Ганей, а сам примостился среди учеников.
— Поехали!
Высоко поднявши головы, шлепая ногами по мягкой, нагретой солнцем пыли, верблюды пошли по дороге скорым шагом.
Повернувшись к Гане, Лиза доверчиво спросила:
— А куда мы едем?
Темные глаза девушки блеснули из-под туго завязанного платка.
— В степь едем. Там наши колхозники окопы копают.
— Какие окопы? для чего? — удивилась Лиза.
— Деревья будем сажать.
С любопытством посматривая на Лизу, Ганя стала рассказывать о лесопосадке, для которой в степи готовились траншеи:
— Это все наш председатель Лука Петрович с Глеб Иванычем придумали. Надо, говорят, посевы от суши уберечь. У нас тут степь знаете какая? За месяц ее не объедешь, а кругом — ни кустика. И земля воду в себя не принимает, как камень сбита. Вода струйками по ней течет, половину зерна на пахоте вымывает...
Ганя прикрикнула на верблюдов и продолжала, поглядывая то на Лизу, то на сидящего сзади Глеба Ивановича:
— Самое злое у нас — это ветер. Как задует с весны, никакого спасения. Поднимет с земли черный прах и несет его по степи так, что солнца не видать. Сдирает этот ветер всю пахоту с поля, выдувает зерно, сушит землю, и, конечное дело, люди почти что каждый год остаются без хлеба. То соседние колхозы нам хлеб дают, то государство помощь оказывает... Ну вот, Лука Петрович и придумали с Глеб Иванычем деревья насадить по степи. Мы, говорят, и влагу сбережем и посевы от ветра лесопосадкой укроем...
Усмехнувшись, Ганя оглянулась на беседующего с учениками Шевалдина:
— Непосидючий они человек. Цельное лето с посадками этими возились, с агрономом в райзо поспорили. Тот одно доказывает, что дуб не примется, а они свое гнут: дайте мне, говорят, школьную делянку, то есть, значит, землю отведите, и тогда увидите, дескать, примется дуб или не примется!
Слушая Ганю, Лиза пыталась понять, почему все это так захватывает Глеба Ивановича, но мысли ее беспорядочно обрывались, и она с затаенной тоской всматривалась в бесконечную, выжженную солнцем, изрезанную темными оврагами и промоинами степь.
То здесь, то там белели на истоптанной земле солонцы, окруженные красными и лиловыми пятнами чахлых растений. Но редкие солонцовые лунки, с их беловатыми и красно-лиловыми бликами, терялись в унылом однообразии полыни, ромашника и шалфея, и потому вся степь казалась сероватой, безжизненной пустыней.
Изредка над степными холмами, преодолевая ветер неуклюжим косым полетом, пролетала разлохмаченная ворона, или у дороги, деловито потряхивая куцым хвостиком, копошилась ржаво-бурая посметюха, но скрипящая арба двигалась дальше, и перед глазами Лизы по-прежнему расстилалась серая, пахнущая острой горечью, сухая полынь...
Еще издали Лиза увидела людей, растянувшихся по степи длинной жидковатой цепью.
— Ого! — радостно закричал Глеб Иванович.— Уже к Лисьему логу повернули, значит, сегодня засветло кончим!
— А чего ж не кончить,— отозвалась Ганя.— Лука Петрович всех на работу привел... весь вечер ходил по хутору и загадывал выходить до солнца!
Через полчаса верблюды дотащили арбу до того места, где стоял тракторный полевой вагончик, вокруг которого хлопотали старухи кухарки.
— Вы, пожалуй, останьтесь с Ганей,— сказал Глеб Иванович Лизе,— она будет подвозить людям воду, а вы можете отдохнуть. Я сейчас сниму сено, постелю вам шинель...
— А чего там отдыхать,— усмехаясь, вмешалась Ганя,— нехай они с ребятами идут участки размерять.
— Да, правда, можно размерять участки,— согласился Глеб Иванович.
Он снял с арбы смотанный в кольцо шнур, два колышка и топор:
— Ну, пошли!
Окруженные весело галдящими учениками, переговариваясь с ними и поглядывая друг на друга, они пошли к месту работы.
Через всю степь, сколько видно было, узкой и ровной линией темнели длинные, только что вырытые траншеи. Тринадцать рядов траншей начинались у края неглубокого оврага, огибали его по гребню, тянулись в сторону холма и, перевалив через покатую вершину, исчезали где-то за далеким склоном.
На четырех крайних траншеях работали люди. Их было много, больше ста человек. Молчаливые, с темными от пыли лицами, они докапывали неглубокие траншеи, выбрасывая лопатами тощую, пепельно-серую землю.
Среди работающих было много женщин, и Лиза почему-то задержала взгляд на одной немолодой колхознице в побелевшей от солнца стеганке и сбитом на затылок платке. К ней часто подбегали два мальчика, и она, вынув из кармана стеганки кусочки сахара, совала их детям, а сама, яростно нажимая на лопату тяжелым солдатским башмаком, продолжала копать, словно боялась, что отстанет от других.