Граница

– Нет, израильские, – слукавил Виктор, который не помнил, что это были за психологи, но, по-своему прочитав выражение лица Петры, не захотел бы без нужды впутывать русских. Хотя как раз он был не против обострения. Именно сейчас – не против. За годы жизни в Германии в нем как чужеродный росток в чреве дерева зародилась и вопреки его желанию росла, как опухоль, догадка, которая его стала мучить сравнительно недавно и которую даже он, свободный ум, гнал от себя подальше. Догадка для жителя Германии неприятная – что, если тех людей, которые послушались Гитлера и согласились вычистить свои конюшни от евреев и цыган, сначала воспитали бы толерантно и демократично, а уже потом, собрав из них массу зеленого и голубого пластилина, убежденного в добре и свободной многовалентный любви, предложили бы очистить те же конюшни? Под подходящим предлогом перевернули бы полюса для магнитных стрелок условного добра и зла?

Отправили бы всех не толерантных и не демократичных на перековку… Не в газовые камеры, конечно, а на какую-нибудь генную терапию… Для Петры и Оливера это представляется абсурдным, потому что по их представлению одно исключает другое, и зайчик есть свободный индивидуум, раз он выбирает свободу, а свободный человек не комплектуется с некоей управляемой массой. Но он, Виктор, со всем его жизненным опытом и опытом жизни в Германии, подозревает, что тщедушно мало свободен человек, которого убедили, что корень из двух равняется 1.14 и точка, а бесконечное остальное в числе – иррациональный довесок, лишний для жизни. Что свобода – это выбор по жизни нескольких формул самоубеждения и поведения… Он видит, как зайчик точит зубки и совсем не безобиден. Что-то зреет в нутре этого зайчика, и его глаз красен. Но как это выявить? Как обосновать в их «дважды-два» мире? Двойственность положения Виктора в Германии в том и состоит – и он это недавно начал осознавать – что высоко оценивая «их» раскаяние за прошлое и «их» нынешний порыв делать все иначе, жить так, что «их» прошлое станет невозможным, он в глубине души в осуществимость «отрицания отрицания» не верит. Потому что почти колониальное положение для коренного жителя страны, проигравшей не территорию, а историю Большому брату, ничуть не изменило качества считать свой взгляд на вещи единственно верным – другое дело, что это качество странно сочетается с комплексом неполноценности и подчиненности по отношению к Большому брату. Как из этого логически вывести, что дети, которые не играют в войну, обязательно развяжут войну за мир? Этого он еще не знает. И еще никому из немцев ему не приводилось высказывать свое соображение в лицо. Не решился он и теперь, семье Дитрихов…

– Израильские?

– Почему-то известие о том, что психологи израильские, сбило с линии Петру, собиравшуюся вернуться к происшествию в бассейне и к ее детям. Марк с удивлением взглянул на мать. Ему очень хотелось узнать, играл ли сам русский в войну? И как это, бомбить понарошку? Но мать почему-то ничего не стала отвечать. А когда Дитрихи с Виктором попрощались, довезя до дома, и тот, переваливаясь, как гусь, и подбрасывая на плече сумку с купальными принадлежностями, удалился, не оборачиваясь, к своему подъезду, и после этого дня, особенно в часы первых, еще полусонных утренних уроков, мальчик воображал себя взрослым, а, вернее, большим, – и как он в разных вариациях – в бассейне, в коридоре школы, и особенно здорово на спортплощадке, где девчонки бегают в шортиках, смешно выворачивая наружу ступни и кисти рук – макает рылом в землю наглого цыганенка-одноклассника. В траву, под парту, в воду бассейна, в лужу, наконец. Эта мечта приносила ему неописуемое наслаждение, которое, впрочем, быстро оборачивалось расплатой – стыдом за крамолу, как будто он этой радостью предает маму.

Виктор вечером позвонил армянке на мобильный, оторвал ее от художнической тусовки, и попытался рассказать об анекдоте в бассейне и стычке после купания. Женщина не удивилась, а, как ему показалось, обрадовалась звонку. В первые минуты разговора она даже оставила привычную колкую манеру встречать события чужой жизни насмешкой и нашла для Виктора серьезные слова. «Война всегда начинается сама собой. Но дети, которые не наигрались в войну в садиках, даже не узнают, как ее остановить. Вот теперь, когда злодеев не стало, все кончится ядерной катастрофой», – донесся из трубки голос с хрипотцой, отдающей дорогим табаком. А Виктор слушал и улыбался – он уже успел заметить, что маленькие женщины часто бывают склонны к фатализму, и рассуждают о конце света. Эта маленькая художница испытывает страх перед атомной бомбой, которая все-таки уничтожит весь мир, и ждет губительного для всего людского рода то ли избытка, то ли нехватки – он уже запутался – озона в атмосфере. Она говорила, а он представил себе ее густые, цвета хны, волосы, ее крупные губы, которые, если бы не такой же крупный, с горбинкой, нос, делали бы ее чертовски привлекательной. Совсем по-другому привлекательной, чем Петра. И она тоже убеждена в своей правде. И это другая правда. Она в том, что мир – злой, что зло в нем невозможно изжить воспитанием добра. И что людей одного караса больше нет, они изжили общие добрые сказки. В конечном итоге, ее пребывание здесь, в Кельне, обусловлено страхом перед апокалипсисом и странной надеждой на то, что мастеровой умный немец, Ханс или Дитрих, изготовит такой бункер от бомбы, и такой противогаз от озона, которые спасут отдельно взятую Германию. Это Виктор уже выяснил. И теперь ждал, куда она на этот раз отправит любимого конька. Он предполагал, что конек доберется до беженцев. И ошибся.