Граница

А Оливер был готов и к такому обороту. Он начал приводить следующий аргумент, прикрывая отход Петры. Но тут произошло непредвиденное и неприятное – еще до того, как он завершил свою фразу, кучерявого подбросило в воздух, а потом на поверхности судорожно взбрыкнули выбеленные пятки, а голова и плечи воткнулись в пену. Это Виктор коварно атаковал клику с тыла, в стиле боевого пловца под водой обойдя ее и подобравшись к заводиле. Такого от него не ждал никто.

Марк с изумлением наблюдал за тем, как во мгновение ока русский беженец перевернул, словно песочные часы, всю картину мироздания. И он немедленно простил ему нахальную манеру спорить с отцом, отменил вынесенный ему приговор и даже в душе посмел поставить Виктора в пример родителю. Другое дело, что делиться своим торжеством Марк не должен ни с папой, ни с мамой. Может быть, с Давидом, когда мелкий подрастет.

Взрослые иначе оценили перемену, произошедшую со флегматичным русским.

– Виктор, зачем так! Вытащи его скорее, так ничего не добьешься, кроме судебного иска! – как можно сдержаннее, сквозь зубы, прошептал Оливер, – тебя оштрафуют, а этот…, этот беженец вырастет, он запомнит, что учить можно только подзатыльником.

Но русский проявил упрямство, а ведь по нему не скажешь. Да, он застенчиво улыбнулся, словно во всем согласился, а сам руку запустил под воду, и там то ли ущипнул, то ли еще что-то произвел, только из пены вынырнула голова с выпученными глазами, ртом, по-рыбьи глотающим воздух, а за головой появились ладошки, – и все это со скоростью касатки понеслось к перешейку, ведущему во внутренность здания, а там исчезло. А за ним – черные головы юных сподвижников. Они исчезли без гогота, в полном молчании.

– Ну вот она, свобода, – тихо, по-русски выдохнул Виктор. Оливер его не расслышал и переспросил, но тот не стал переводить.

Помех для легкого купания больше не было, но каждый в кампании, даже Марк и Давид, понимали, что день уже не задался. Один Виктор оставался непринуждённым и даже довольным собой. Он приободрился и помолодел. Облик его выражал готовность к позитивному общению. Оливер отметил эту перемену, оценил ее и поначалу оказался готов подыграть легкому настроения, обходя всякую возможность вернуться к инциденту. Не то Петра. Кожа на ее лбу, вместо того, чтобы разгладиться, сложилась в глубокую борозду над носом. Эта борозда буквой «V» хищным клювом нацелилась в глаз «русского пациента». Девичья ее фамилия – Vogel, то есть птица. Не зря. Оливер хорошо знал это выражение ее лица, и всячески оттягивал момент нападения. Но и Петра не спешила. Она наметила серьезный разговор вести не в бассейне, а в автомобиле, где русскому от нее не нырнуть и не сбежать.

В машине Оливер ниже обычного склонился к рулю, как будто у него снова упало зрение. Петра села возле него вполоборота, лицом к Виктору. Так поехали.

– Я считаю, что так поступать нельзя, тем более при детях. Развитость общества измеряется его терпимостью. И по развитости человека. Если этот человек отождествляет себя с Европой и с европейской культурой. Это и есть проверка, – назидательно и твердо, но вымарав даже намек на раздражение, высказала свое мнение женщина и замолчала.

Виктору не хотелось в чем-то переубеждать Петру. Ему это представилось просто невозможным и бесперспективным, как труд Сизифа.

Он не первый год жил в Кельне и, к тому же, считал себя не глупым мужчиной. Он понимал, что проще всего – промолчать.

Нет ничего хуже, чем спорить с женщиной, убежденной в некоей своей «теории правильного». В Москве, слышал он, тоже народилась прослойка женщин свободных, эмансипированных, самостоятельных, все знающих и, главное, убежденных в том, что знают, как всем жить. Но там все-таки пока только прослойка в огромном и разнообразном московском пироге. А в Кельне – не прослойка, и не слой, а сама суть, квинтэссенция начинки пирожка. Это особый класс, завладевший собственностью на средства воспроизводства. А потом, с обычной российской женщиной спорить по уму бесполезно, потому что она – женщина, и в любой момент без зазрения совести и с осознанием полного на то «московского права» готова соскочить с логической лыжни. «Это все демагогия, – бросит она разочарованно, будучи прижатой к стене безупречными аргументами, – а ты – иезуит, а иезуитская логика до добра не доводит». И глянет в зеркальце, не стерлась ли во время спора помада. Черная помада в черном зеркальце. Так поступит даже маленькая армянка, причислившая себя к той самой прослойке. Немецкая женщина – совсем иное. Эта усердствует в логике и не даст спуска мужчине. Она развила в себе до совершенства умение подводить несогласного к категории, по отношению к которой все уже в споре предрешено – не толерантный, гомофоб, расист, левак, адепт теории заговоров, Путин-ферштеер, сексист, автократ, деспот. Оказавшись в «категории», оппонент становится не важнее назойливой мухи, которая производит жужжание, не более того. Правда, и тут возможны градации между мухами навозными, дрозофилами и прочими мельтешащими. Не толерантный еще воспитуем, а расист безнадежен…

Одним словом, лучше было бы смолчать. Но он не смолчал. Он парировал. Парировал асимметрично. Не вдаваясь в подробности отношений с армянкой, он рассказал, что есть в его окружении такой персонаж, который боится в Кельне возвращаться домой мимо синагоги – из-за вот таких мальчиков, которых Петра со временем приручит трудом и пряником. Так и сформулировал: приручит. На этом ему следовало остановиться, и сам он это осознавал, но все-таки продолжил:

– Есть нюанс, и губительный – приручающее милосердие из рук тех, кто бомбил твой дом, сначала воспринимается как компенсация ущерба, а позже – как оскорбление. Даже если милосердие идет рука в руку с любовью. И как отнесутся к любви, тоже совсем не однозначно. Любовь – не менее опасный инструмент, чем насилие. Но я поостерегся бы проводить эксперимент на себе. Я, простите, воспользовался дедовским способом – дал по попе, и разошлись без обид, поняв друг друга. Ведь не обязательно весь мир должен заговорить по-английски или по-японски. Но если Вы станете объяснять мне мораль жизни по-японски, я не пойму ни слова. Поверьте, Петра, они поняли меня, лучше чем Вас, и зло на меня затаили меньше, чем от слов Оливера.