Граница

Оливеру ущербность и бесполезность бесшабашного обобщения на примере с автомобилем стала особенно очевидна, и то, что она не убедила Виктора отказаться от какого-то «гармонического» отношения к практике, в конце концов вызвало в нем раздражение. А манера русского широко растягивать рот в стремлении особенно ясно артикулировать слова, будто препятствием в понимании служит его немецкое произношение? Вовсе нет. Препятствием служит упрямство в заблуждении. А при чём тут несчастные древние греки, которые, если ему верить, могли проводить точные астрономические расчеты и создавать сложные механизмы, исходя не из строгой арифметики, а из представлений о гармонии, о пропорциях и о подобии? Это уже слишком. Это абсурд, абракадабра и даже что-то небезопасное, анархистское. Помимо раздражения, Оливер ощутил логическое превосходство, превосходство своего рассудка и даже больше – своего подхода – над мыслительным аппаратом и подходом Виктора. При всём его широком кругозоре. Что за подход – символическое значение реальности? Что за заглавие? Почему он, доктор Дитрих, врач, интеллигент 21-го века, должен допускать, что истинная жизнь и ее цели соотносятся с проживаемой жизнью, как траектория мухи или пчелы, и ее проекция на стекло, на плоскость? И единственное, что остается наблюдателю – это искать в проекции закономерности – что есть занятие столь же увлекательное и, бывает, самосогласованное, сколь и пустокружное. Почему он должен соглашаться с тем, что поступательное развитие знания и науки не приближает к пониманию себя? Символ это символ, реальность это реальность. А так – опять какая-то мистика. Оливера подмывало перебить Виктора, располовинить его фразу, заменить в ДНК мысли, составленной из слов, ошибочный ген на ген верный. Но, из благородства, он как можно реже пересекал речь оппонента, удерживая себя соображением, что тому надо дать возможность высказаться. Поэтому и затянулась их беседа, внешне протекавшая благочинно и ровно. А раздражение он унял воспоминанием, что в каком-то смысле русский взят под опеку. А зачем брать под опеку того, у которого в устройстве нет дефектов! И совсем не обязательно ждать от подопечного признания этого факта!

Наконец, они вспомнили о Петре. «Вау, как мы заболтались!», – воскликнул Оливер, осознав себя во времени – благо, над его головой тикали часы с серым круглым циферблатом и черными огромными стрелками. Он прихлопнул ладонью по голой ляшке и двинулся вглубь купален, искать жену. Виктор последовал за ним. На сердце его вдруг стало не вполне спокойно, как во внезапном предчувствии скорого разряда молнии.

Оливер нашел семью на улице, во внешней купальне. Жена цаплей стояла в воде, с подчеркнуто доброжелательной улыбкой на губах. Мальчики, оба по правую руку от нее, тихо сидели по самую шею в воде. Оба выставили вперед нижние челюсти, как будто зачерпнули ими воды. А перед женщиной трое молодых людей, юношей, громко и нарочито гогоча, гримасничали и жестикулировали, то ли в чем-то убеждая Петру, то ли дразня ее. Появление Оливера их не смутило ни в малейшей степени.

– В чем дело? – ровным тоном поинтересовался муж.

– В чем дело? – передразнил его заводила, кучерявый паренек лет пятнадцати.

– Пожалуйста, Оливер, не надо никакого давления. Эти юноши впервые видят в бассейне женщину.

«Зенцину, зенцину, фак, фак»! – поганеньким, юродивым фальцетом взвизгнул кучерявый.

– Это нормально – в таком возрасте мальчишку с трудным детством, неблагополучным детством, интересуют зрелые женщины. А у восточных мальчиков – ранний пубертет, – словно не обращая внимания на гогот, разъяснила Петра. И, без паузы, будто продолжая с улыбкой ту же фразу, она заговорила с юношами по-английски – что-то про пользу солей и серы в этом бассейне. Виктор, наблюдавший за сценой со стороны, отметил, какая она умелая и твердая воспитательница.

– Давайте я научу вас правильно плавать, – тоже по-английски подхватил ее тон Оливер.

Но заводила смерил Дитриха-старшего таким долгим и презрительным взглядом, что Виктор, его перехвативший, усомнился, а юноша ли это? Не взрослый ли недоросток? И чем педагогичнее вели себя Дитрихи, тем сильнее укреплялось это его опасение.

А кучерявый смуглыми руками (пальцы с внутренней стороны ладоней были светлыми, словно ими мяли мел), как будто обозначил и погладил мнимые большие груди, и причмокнул так, словно он кормится грудью – этот жест он адресовал не взрослым, а Марку и Давиду.

Старший из сыновей выжидательно посмотрел на мать, потом на отца – как они ответят, как себя поведут? В школе он уже встречался с такими мальчишками, но до сих пор не знал, как ему их перестать бояться – ему было очень сложно – в общем-то, его убедила жизнь, что они – нормальные – так на них смотрят и другие школьники, и учителя – но если они нормальны, то почему он, Марк, боится их, как боится собак без ошейника? Нет, как боится собак, похожих на поросят, с розовыми глазами?

– Оливер, попробуй им еще раз объяснить, что научиться правильно плавать – интересно и полезно. А я займусь детьми, – четко выговорила Петра, не отводя взгляда от лица юноши, и прикрыла собой сыновей. Она наметила отвести их в обход клики во внутреннюю купальню.

Но заводила, распознав это намерение, плюхнулся в воду, в два гребка оказался возле Давида и плеснул ему в лицо снопом воды.

Мальчик заплакал. Клика загоготала с удвоенной силой.

– Эй, – повысил голос Оливер и погрозил пальцем, но этот жест не возымел на парней никакого действия. Тогда Оливер шагнул к вожаку. Но клика во мгновение ока дружно расширила полукруг, продемонстрировав высокую координацию при таком маневре.

– Ты накажи меня! А я фрау Меркель пожалуюсь. Она нас пригласила, она за нас в ответе! – на неожиданно сносном немецком выпалил наглец.

– Ты не умеешь плавать? Это ничего. Любого можно научить держаться на воде, и любому можно привить навык к нормальной жизни. Здесь, – Оливер обвел рукой окрест себя, – есть все возможности хорошо жить. Только не обкрадывай себя, чтобы не выглядеть глупым среди умных. Учись, паренек, и сможешь хорошо жить.

Петра осталась довольна мужем, он ее убедил. Одно мешало ей насладиться речью – сомнение, что кучерявый нахал в достаточной мере понимает по-немецки. Тот укрепил это сомнение, издав неприличный долгий звук, чем вызвал бешеную радость у клики, которая немедленно собезьянничала и звук повторила.