Граница

– Да, точно он, – улыбнулся добро, всем лицом, незнакомый мне молодой мужчина. Он не поинтересовался, как я его нашел и зачем. Не спросил об этом и Тихий. Между нами, всеми троими, возникла ясность. Интегральная ясность, так сказать… А я бы сказал иначе – целокупная правда. Меня усадили на скамью, принесли термос, напоили липовым чаем. Спросили, что думаю, когда победим врага. Ответ, что с божьей помощью, бородача не устроил, и он, придвинувшись близко, стал рассуждать о командовании, о донбасских бойцах и об американском оружии. Он говорил со знанием дела, с деталями. Тоже, видать, побывал в горячих точках. Может быть, вместе с молодым? Нет, раньше. По косвенным признакам я догадался, что он зацепил конец Афганистана, вывод войск+. «Стингеры», «Черные аисты», мина ПФМ-1 «Лепесток»… Молодой слушал его внимательно, а мне улыбался, как будто вспоминал что-то хорошее. Я же слушал и не слушал. Исчезло противное чувство расставания и вины перед Андреем. Его заменило другое чувство, куда менее противное – как мышечная боль менее противна, нежели зубная – чувство вины перед теми ребятами, которые на фронте, которые воюют за мою правду. Хорошо было слушать и молчать, молчать, отдавая себе отчет в том, что замечательный бородач Тихий – не тот человек, с которым я, как некогда с Андреем, смогу беседовать о смысле жизни, о женской красоте, о молодости и о зрелости, об английском футболе и о сортах немецкого пива, о Малевиче и о Шемякине. Да, еще вчера было столько сторон жизни, которые вне войны и которые казались такими важными, как краски на палитре, цвета которых нельзя перечислить правилом «Каждый Охотник Желает Знать Где Сидит Фазан». А Коля, Николай Робертович? Он молод, он прелестен, но в его лице нет того упрямства, нет духа сопротивления среде, нет того диссидентства, которое, наверное, необходимо для формирования сильного, самостоятельного художника.

Люди, с которыми я пил чай, замечательны, я уже люблю их. За ними, я надеюсь, будущее. Но не мое прошлое… Я слушаю, слушаю, я молчу и слушаю, а сам думаю о другом. Я думаю об особенности истории, которая заключается в том, что своих целей она достигает через проводников, через своих посредников. Ее цель – доводить до краха ереси, Вавилонские башни человеческой гордыни, давать цивилизациям возводиться, а затем с грохотом рушиться, сгорать в огне, сжигая горы книг о Новом Человеке. И жизней, жизней, жизней. Доводить до краха, до чумы и войны, чтобы выжечь ересь, ложь о достижении все более Новым Человеком все более дальних высот развития в сравнении с Варваром. Вот ведь вам доказательство, а вот еще, и еще… Знатоки Гете и создатели автобанов и дизельных машин уничтожают целый народ в газовых камерах. А архитекторы цивилизации умных коптеров и единого свободного интеллектульно-экономического пространства жгут несогласных напалмом, а тех, кто посильнее – на костре Одессы. Сносят памятники героям веры в ту цивилизацию, которая одолела создателей автобанов и дизельных двигателей. И называют варварами талибов, когда те сносят памятники чужой веры на своей земле. И приходят на их землю со своей религией умных коптеров и «единого свободного мира». Потому что так желает история. Она, словно ловкий охотник, заманивает гордецов в одну и ту же ловушку, в вечный Афганистан, который словно призван ею для того, чтобы развеивать в прах эту ересь. Нет, не развеивать в прах, а расщеплять, словно печень человечества… Но если история действует через посредников, как бы чересполосицей черного и белого, то, может быть, подобное проявляется и в отношениях частных людей? И Андрею история отвела как раз роль упрямца, чей взгляд наглухо закрыт для правды политической, зато он и только он мог разглядеть человека Николая Робертовича за скалистой спиной Роберта Николаевича? А богомаз Николай Робертович, как час пришел, на новой полосе и оказался. На белой… И так каждый? Каждый нужен для осуществления чего-то, чего он не видит или даже противостоит? Я тоже? Не хотелось бы…

Меня вырывает из пищевой цепочки мозга Тихий. Его голос зазвучал громче. Он говорит о предателях. О молодежи, которая рванула от войны в Казахстаны и Грузии – с нее, с молодежи из метрополий, спрос, это лахмудеи с общим на всех игровым компьютером вместо мозга и словарем петикантропа, выросшим в Нью-йоркском зоопарке. «Бывают времена, когда родина – это одно, а государство – другое». Тогда модно любить первую, и презреть втрое. Это сытые годы, годы мирные, это годы тихой веры, – продолжает он, – А есть другие годы. Когда война такая, что не до тихой веры, не до сюрреализмов, а до штыка да станка. Вон, сколько людей нам вещи несут, деньги предлагают, а эти… Так попутать правду с ложью, так заблудиться. Нет, дело хуже – так наблудить»!

Человек резко прервал свою речь, и тронул меня рукой за плечо. Так будят задремавшего близкого человека, не желая его испугать.

– Вот для Вас Родина – это что? – обратился он ко мне. Я задумался. Меня выручил Николай.

– Нет… Не вполне… И совсем даже нет… Молодых нет вины, пока они не гадят, не плюют в нашу землю и в нашу веру, а тихо бегут от войны, от армии. А как же? Жили, жили, и вдруг в один момент такая гроза. Они же уже увидели свое будущее, кто-то в Москве, кто-то – в Берлине – мне вот отец тоже Лондон наметил, а только вышло иначе, Бог мне помог. Нам же так и обещали будущее – вместе с миром, вместе с Европой, все вместе к благополучию. А Бог и родина – это само собой, для особо задумчивых… Не мне их корить. Не нам. Родители, воспитатели – вот кто ответит. Взрослый на то и взрослый, чтобы отвечать. Кто бежит в трудный час от государевой службы, от общей судьбы, тот и есть самый предатель. Я так считаю. Я за то молюсь ежечасно, молюсь, когда ем, когда пью, молюсь, когда краску на кисть кладу. А там Бог рассудит.

Я всмотрелся в его лицо. В Лицо Николая Робертовича. Подбородок отвердел, как твердеет гипс. Округлости заострились. Господи, какой, оказывается, в теленке бык… На миг мелькнула мысль все-таки рассказать про Андрея, про то, что он как раз среди тех, кого собрался судить его ученик. Суд этот был в моих глазах несправедлив, не вполне справедлив. Но и объяснить, что у истории свой закон и свои посредники, я не решился.

Я допил чаю и попрощался. Коля полез на стремянку, а Тихий меня проводил до ворот. Тучка набежала на солнце. Я, прежде чем попрощаться со двором, поднял голову. Птичка-коптер висела над храмом, над серым острым конусом, завершенным крохотным золотым куполком и золотым же крестом. Золото будто стеснялось быть золотом без солнечного света. А птичка – она была черной…