Граница

Часть 5

Рублев

– И вам не страшно, – продолжал я, обращаясь к капитанше, – оставаться в крепости, подверженной таким опасностям?

«Привычка, мой батюшка», –

отвечала она. –

«Тому лет двадцать, как нас из полка перевели сюда, и не приведи Господи, как я боялась проклятых этих нехристей! Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут».

– Василиса Егоровна прехрабрая дама, – заметил важно Швабрин. – Иван Кузьмич может это засвидетельствовать.

А. Пушкин. Капитанская дочка

Я оказываюсь возле дома, в котором жил мой друг. Не то, чтобы я специально приехал сюда, нет. Жизнь сама привела. Маленький деревянный храм Андрея Рублева приютился под стенами больших каменных домов, в дельте, где смыкаются Третье Кольцо, Ленинградка и Верхняя Масловка. Невысокие раскидистые деревья прикрывают зеленью скромный церковный двор. Кажется, окажись в этом дворике лошадь с телегой, и на месте Москвы нынешней проступила бы та старая Москва, которую я не могу помнить, но как-будто помню по рассказам деда. Дед уже катался по городу на автомобиле с шофером, а мимо, в прошлое, проплывали транспортные средства прежних веков. Я помню памятью деда, я не видел этого своими глазами, а будто видел. Видел и вижу. Это и есть правда. Не просто правда факта, который каждый увидит по-своему – и вдруг заявит, что доказал, будто не было вовсе ни Ледового побоища, ни Куликовской битвы, ни сражения на Курской дуге… Нет, другая правда, сложная, или, как скажет жена, «интегральный взгляд». Она меня понимает, у нас с ней общая правда. Это она отправила меня сюда, в храм Андрея Рублева. Она выяснила, что в этом крохотном храме без обмана и умело, толково обращаются с гуманитарной помощью, с вещами и с продуктами, которые москвичи готовы передать беженцам с Украины, собрала большую посылку из наших с ней одежек, вложила крупы и консервы, и с этой неподъемной сумой я оказался у железной ограды, возле ворот. Прежде чем войти на двор, я стаскиваю с плеча суму, опускаю ее на асфальт, поутру промытый последним летним дождем, но уже успевший подсохнуть. Асфальт еще пахнет свежей листвой. Я указательным пальцем смахиваю пот со лба и поднимаю голову: в небе висит механическая птица. Я так и замираю с пальцем у лба. Небо синее. Птица – белая. Эта птица называется «коптер». Квадрокоптер. Это – будущее. Оно фотографирует нас сверху вниз и куда-то передает цифровую правду факта. Храм – это вот такой объект, вид сверху… Меня отвлекает от наблюдения за наблюдателем бородач. Борода растет от подбородка не вниз, к груди, а как будто вверх. За такой бородой лица не видать, только глаза, светлые, не масляные. Промытые, как небо.

– Помочь? – предлагает человек, указывая на суму. Бородач невысок ростом, крепок. Вязаный, крупной стежки свитер под горло подчеркивает ширину плеч. А голос – тихий, теплый. Человек в главном своем модуле похож на храм, в котором служит. Похож в формуле подобия, связующей группы людей друг с другом и с предметами, среди которых они обжились, которые они обжили. Группами людей – семьей, коллективом, обществом. Про себя я назвал человека Тихим.

Я соглашаюсь. Пусть возьмет. Вблизи храма я перестаю чувствовать себя молодым, я припоминаю про свой возраст. Тихий, кажется, улыбается, борода расходится, обнажая ряд зубов. Видно, не курит. Молодец. А я бы закурил…

– Ваш? – указываю я на птицу.

– Нам без надобности. Был бы наш, нашим бы отправил. На ленточку.

Человек присел на корточки и подхватил суму под лямку. Я от его слов встряхнулся, очнулся и взялся с другой стороны за ручку. Так, вдвоем, мы оказались на дворе и донесли суму на склад. Там я увидел еще одного служителя. Он стоял на лестнице, высоко, под сводом храма, опирался на бревенчатую стену и держал в одной руке кисть, а другой – палитру. На голове – кепка.

Я едва мог разглядеть его лицо, оказавшееся в разломе тени и света дневного солнца.

– Это Коля, наш богомаз. Целый Николай Робертович, – сопровождает мой заинтересованный взгляд Тихий.

Не знаю, что уж меня тянет за язык, какая сила, какое наитие, и я подхожу к лестнице и спрашиваю Колю, не знает ли он такого художника, Андрея Н., который жил вон там, в желтом доме. К моему изумлению, богомаз вставляет палитру в щель, мне снизу не видимую, кисть в палитру, и спускается ко мне. Под кепкой – молодое, белое, гладкое лицо, а шея и руки – уже зрелого мужчины. Он с любопытством и в то же время настороженно глядит то на него, то на бородача.

– Знал. Что с ним? Вы кто?

Я замечаю шершавый, в разводах, бурый шрам на лбу, уходящий под кепку. Воевал? Горел? Он замечает мой взгляд и поправляет кепку, сдвигает ее поглубже на лоб. Видимо, Чечня. Или уже Донбасс? Нет, келоидный рубец старый, разводы будто ржавые.

– Я его друг, если это с ним Вы «Черный квадрат» изучали… Он мне о Вас когда-то рассказывал. Давно это было. С ним все в порядке, он за границей. Пишет картины, пишет и стихи. Ни в чем не изменил себе одуванчик, а как изменился!