Граница

Много войн. На роду черно от счастья. Счастья больше, чем хлеба. Сестра права. Наш прадед на японской потерял руку. Левую. Его сына потравили немцы. Мой отец отморозил ногу на финской. Ее – обгорел на Курской. И все дотянули до старости, ничего. Сестра говорит, и мой проживет. Но что же под ложечкой так сосет? Что же? Что там? Что он там наделал в этой Чечне? Мне, солдатской матери, это должно быть важно? У кого спросить? У батюшки? Спрашивала. Черное счастье. Потряс бороденкой, и наставил мать. «Грех сомнением искушать веру в правду! На нехристей сын пошел, на нехристей. Женщин наших порочат, стариков наших с базаров гонят, юнцам в губы белую смерть вдувают!» Усовестил меня. А я разве о том спросила? Я что, на рынки не хожу? Сын у меня милиционер, мне ли не знать, как там… Только можно ведь и иначе посмотреть: за грехи наши чеченец нам послан, за слабости наши теснит. Только я и не о том спросила. Не о том. Я, солдатская мать, могу ли делить сердце между сыном и его обиженными? Им обиженными? Между ним, родненьким, и его грехами? Знаю сердцем, нагрешил он на той земле, мог он нагрешить. Но в сердце не должна ли я только лучшего его пестовать, такого, каким только я его и знаю? Кто мне ответит? Вот от того тянет, тянет под ложечкой! Скорее бы лететь. Ближе к богу. Ближе к сыну. Прости его за грехи наши!

А сестра сказала, не трави себя. Сказала, думаешь, отцы наши в германских селах не грешили? Большая правда многие грехи спишет. Есть, сказала, малая правда, есть большая. Большая малой сильней. Большая победа была, и здесь будет.

А я не понимаю пока. Победа – это когда счастье не черное. И ответа мне нет. Бога спрашиваю, а не отвечает. Притаился. Наверное, знает, но не слышит меня. Ладно, таись. Только дай долететь, добраться до госпиталя!

Верящая

в

высший смысл любви

Я писательница. Мое занятие – любовь. Война, смерть – это не мое, мне не близкое. Любовь как способ упорядочения случайного. Мой символ любви, мой инструмент – слово. Перейди, перейди речку молчания – там тебя жду я. Долина слов. Я в ней, я собираю травы. В сумерках, к ночи, я слагаю их в вязанки и сжигаю. Горят костры слов. Их, много-много костров, не одни мои, видят из космоса. Кто? Я не верю в Бога. В видящего Бога не верю. Слишком обща гуманность, и воля случая чрез чур велика. Но не хочу допустить, что позывы чувств, бумажные птицы мыслей, что все то, что мы сами в себе принимаем совсем всерьез, сгорает просто так. Что рак похоти пожрет тело, которое могло бы расти здоровым. Потому полагаю волей своей и своей любовью, что если есть я, чтобы видеть светлячков в ночи, то есть Они, которые обращают внимание на наши, мои костры. Кажется только, что случайное уменьшает мысль, которая есть увиденная связь. Нет. Иначе… Иначе через все темноты мужчины навели бы мосты! Но я открыла закон, который важнее закона Ньютона. Мысль рожденная надвое делит существующее случайное, но сама же, своим рождением, рождает новое случайное, возводит его в квадрат. Открытие Ньютона порождает вселенную вне закона Ньютона. Поэтому борьба мужчин со случайным обречена. Они борются со злом. Все. Все! Догадка о существовании зла – это отрава, яд. Страх случайного! Не видя связей, в темноте машут они мечами. А я… Я жду тебя на берегу черной реки. Я собрала костер из слов. Любовь, равная зрению всевидящего, и сохранившего любовь – вот слово-загадка, которая положит конец случайному. Я кладу ручку. Слагаю с себя. Сажусь в самолет. Прохожу через рамки с током. Магнитные щупы пронизывают тонкое тело мое. Я любила тебя. И сейчас люблю. Я выдержу свою ревность и реку боли, текущую из раны-ключа. Мне все равно, куда перенестись по воздуху. В Ростов. Нет, в Сочи. Я выбрала случайно. Ты не найдешь меня. Но так я сохраню тебя. И светлячок твоего имени, и летящую от моей ночи частичку света отметят их стеклянные глаза через тысячу световых лет. Я знаю, зачем жить, зачем любить!

«Черная вдова» не сторговалась с перекупщиком, проявила необъяснимое упрямство, нарушила инструкцию. Вместо избранного заранее рейса она села на другой самолет.

Государственный обвинитель

Я государственная обвинительница Генеральной прокуратуры могучей, большой страны. Я занимаюсь делом государственной важности. Теракт, десятки жертв, самолет. Внутренние, наши линии. Рейс на Сочи. Сухие строки. И я суха. Я никогда не увижу ту, которая взорвала самолет. Через пять минут после взлета. Он еще не набрал высоту. Взрыв был произведен женщиной-террористкой. Ей позвонил с земли куратор на мобильный телефон. Опять эти «черные вдовы». Спешил. Возможно, сомневался в ее твердости, опасался, что она передумает. Но это не мое дело. Не мое. Расследование по взрыву еще ведет ФСБ. Мое дело – действия должностных лиц. Как она прошла на борт со взрывчаткой – вот вопрос, равный вопросу о секрете могущества этой большой страны. Об ее ахиллесовой пяте. Передо мной – протокол допроса обвиняемого. Вскоре он станет подсудимым. Мужчина средних лет и ума среднего. Он не преступник, нет. И его защитник, разведя руками, выскажет решающий довод о трагической, о преступной халатности, но не о соучастии. Но я захочу строго спросить с подсудимого. По всей строгости военного времени. Или… Или нам не очнуться никогда.

Согласно показаниям подследственного НН, НН – фарцовщик. Живет с перепродажи билетов. Схема преступления проста. В кассе придерживают билет-два на заполненные рейсы, и через него продают по тройной цене. Такой дистрибутор любит «горящего» пассажира. С «горящего» пассажира можно взять и впятеро. Но есть риск не дождаться. Мой обвиняемый любит деньги и риск. Расчет «черной вдовы» крепится на психологии моего обвиняемого. Она обращается к нему с просьбой посадить на Ростов. Без багажа. За 10 минут до окончания посадки. Террористка знает, что такой фарцовщик работает в доле с таможенниками и может провести пассажира прямо на рейс. Деньги ему платят за посадку, не за билет. Подсудимый соглашается и говорит, что это будет стоить примерно 16 тысяч. Таким образом, с этого момента его согласие ставит под угрозу жизни 180 пассажиров рейса на Ростов, уже приступивших к посадке.

Будущая «черная вдова» соглашается.

Подсудимый бежит в кассу, выясняет там о наличии билета и возвращается к клиентке. Он называет цену: 18 тысяч.