Граница

Виктор вскинул брови. В это невозможно поверить. В расиста? Да, именно так. Оливер отказался принимать беженцев, а иностранцам из третьих стран стал чинить препятствия при приеме. Он без очереди пропустит бездомного, дурно пахнущего немца, но не африканца и не турка. Так скоро все приличные клиенты от него сбегут. Кельн не Дрезден, тут такие номера не пройдут. Он оказался форменным идиотом, этот доктор Дитрих! Но то – пол беды. А полная беда – это его речи. Уши вянут. Шайсе ауслендер

[9]

[Грязный иностранец.]

– самое вежливое, что можно от него услышать.

Видя, что собеседник не верит, фрау Шпеер предложила объяснение метаморфозы, которая превратила ее шефа из гражданина с высокой социальной ответственностью в монстра, место которому в рядах нерукопожатной „Альтернативы для Германии» или даже ужасной Пегиды

[10]

[Правопопулистское «Движение патриотических европейцов против исламизации Европы», созданное в 2014 году в Дрездене.]

. Она поинтересовалась, хорошо ли запомнил Виктор тот день, когда в кабинете принимали беженцев. Вот когда это случилось! Услышав в ответ, что он сохранил в памяти обстоятельства того необычного приема уже потому, что это оказался последний день, когда он виделся с приятелем, женщина с жадностью рассказчицы воскликнула:

– Значит, немолодого посетителя, который не хотел ждать в очереди, тоже запомнили? Гут.

– Конечно. Черный человек.

– Так вот, этот чертов Черный человек подал на Дитриха в суд.

– За что?

– За издевательство над личностью. Но суд – ерунда. Суд бы его не надломил. А вот что надломило и повергло в полное разочарование – так это предательство женщин.

И фрау Шпеер многозначительно замолчала.

– Каких женщин? – удивился Виктор.

Рассказчица подняла указательный палец. Она ждала такого вопроса. Не один Виктор, но и другие мужчины в кафе устремили взгляды на него.

– А на что он рассчитывал? Он решил, что мир ответит ему благодарностью за одно гуманное дело? – требовательно обратилась к собеседнику фрау Шпеер, как будто это ему предстояло держать ответ. Виктор в растерянности пожал плечами. Тогда она продолжила рассказ о том, что произошло с Дитрихами. Оказывается, Оливеру пришло в голову облагодетельствовать семью, которую оттеснил Черный человек. Со слов фрау Шпеер выходило, что Дитрих, прямо там, в приемной, принялся наводить мосты с женщинами этого семейства, мамой и тетей, и очень скоро пышноволосые курдские девочки и бойкий мальчишка стали появляться в доме Дитрихов. Марк и Давид играли с ними, вместе ездили в немецкий Диснейленд в городке Брюль, и даже пару раз ночевали в детской спальне. В общежитие из дома двинулись караваны игрушек и других, полезных вещей. А взрослые Дитрихи взялись помогать женщинам одолевать бюрократию, а заодно, потихонечку, по капельке, заливать им в уши мысль о том, что здесь свободный мир, а в нем им, угнетенным женщинам Востока, предоставлены огромные возможности для равноправия, эмансипации и вообще состоятельной гражданской жизни. И все шло хорошо, шеф в глазах фрау Шпеер набирал очки, он вырос чуть ли не в великана, и тут над его головой грянул гром. Вот тогда он проявил себя не как великан, а как пигмей. Как лилипутский лилипут. (Она обозначила ладонью уровень над полом, под рост небольшой собачки). Подножку Оливеру подставил Черный пациент. Как уж было сказано, этот опасный человек оказался на удивление интегрирован в немецкую жизнь. Интегрирован не в хорошем, а как раз в том «двусмысленном смысле», что не стал поджигать, взрывать кабинет Оливера, а обратился в суд, и так умело, что заявление приняли, и, дело покатилось в сторону процесса.

Доктор Дитрих поначалу держался молодцом, ходил с высоко поднятой головой на длинной шее, отвечал на обстоятельства с достоинством и с юмором, тем более что семью Дитрихов поддержали гражданские активисты. И даже бургомистрша якобы помянула его добрым словом во время благотворительного обеда. В зачет Дитриху занесли организацию омовений для беженцев, велосипедный заезд с сирийскими детьми вокруг Кельна и несколько других замечательных дел, им никогда не совершенных. Общественное мнение встало на его строну. О Дитрихе написали в местных газетах, от «Экспресса» до «Кельнер Рундшау», а коротенький сюжет о его «зубной» инициативе даже передала радиостанция WDR. Но тут пришло известие, которое подрубило его, как тонкоствольную елочку удар тяжелого топора. Проявилась, выявилась его истинная сущность, трухлявость его сердцевины. Да, курдская семья дала показания, в которых оболгала его с ног до головы. Те самые женщины, которым оказала свое расположение чета Дитрихов, не просто подтвердили, что доктор оставил в кабинете сидеть с открытым ртом почтенного немолодого имама. Они преподали это так, будто Оливер – высокомерный и изощренный расист, который помогает другим для того, чтобы показать свое превосходство, и ищет только повода, чтобы доставить унижение иноземцам-мусульманам. Молодая мама и ее тетя, которые только что пользовались гостеприимством Дитрихов, усугубили ложь свидетельством, будто сам Оливер позже не раз кичился своим ловким ходом, как, мол, он уел наглеца. И это после того, как в репортаже WDR одна из них бойко рассказала об иракских ужасах, от которых семья сбежала в цивилизованный мир, и о том, чем ее встретила добрая Германия – доктором Дитрихом! Судья, однако, не приняла это во внимание…

«Я уверена, он ничего такого не говорил, даже если он так думал», – поделилась своим предположением фрау Шпеер. Виктор согласно закивал. Конечно, это не его стиль. В каждого Дитриха с детства заселяется миссионер. И миссионер, живущий в нашем Дитрихе, не допустит разменов на одноклеточное тщеславие. Оливер – не лилипут… Но женщине мысль эта оказалась не ясна, и она, легко перешагнув через нее, довела свой рассказ до конца. Узнав о предательстве, о таком ударе в спину, Дитрих изменился. Его «переклинило». Лицо его заострилось, а глаза сузились, как будто кто-то из его предков родом из Сибири – она так и сказала уверенно – aus Sibirien. (Это примечание напомнило Виктору слова знаменитого канцлера Аденауэра, который, будучи в Кельне, на левой стороне Рейна, указал рукой на правую сторону и с самоуверенностью, достойной кайзеров, постановил, что там, куда указует палец, уже начинается Сибирь. Кстати, у самого Аденауэра в курносом лице, в глазах, с прищуром глядящих в «Сибирь», в сколотых скулах, проглядывало скифское, азиатское. С чего бы это?)