Граница

Виктор записался к дантисту-индусу. Его имя напомнило знаменитого актера 70-х годов, который прославил эту страну на весь мир и стал так же знаменит, как Ганди и Неру. Радже Капуру надлежало избавить Виктора от неудобства во рту, но по пути к нему в кабинет предстояло пройти два предварительных осмотра и заполнить четыре анкеты, где ему предписывалось перечислить все недуги и особенности организма, которые ему были известны, и указать имена всех докторов, которые до этого занимались его телом. На докторов у Виктора не хватило терпения и памяти, и он дописал после фамилии Оливера Ангелу Меркель. А что, по большом счету разве не она последние пятнадцать лет занималась его телом! Две смуглолицые секретарши-персиянки, похожие друг на друга, как сестры, принялись за нового пациента. Их ласковые миндальные глаза призывали позабыть о допущении самой возможности физических мучений в этих стенах. Эти гипнотические глаза успокоили возникшее по старой памяти опасение, будто отсутствие очереди – это признак плохого врачевания. Девушки на Меркель внимания не обратили, они ознакомились с анкетами и, внеся что-то каждая в свой компьютер, пригласили Виктора пройти в кабинет. Шутки о том, призван ли один компьютер обслуживать нижнюю полость ртов, а второй – верхнюю, сестрички не оценили, но ласково повторили приглашение в мастерскую доктора Капура. Для того, чтобы сопроводить его туда, из недр клиники появилась другая сотрудница. То была немка постарше. Ее походка, с твердой постановкой всей ступни разом, показалась Виктору знакомой.

– Здравствуйте. А я подумала, однофамилец. Кельн тесен.

Женщина протянула Виктору руку. Он узнал помощницу Дитриха. Неужели Оливер тут?

– Да, мир тесен, особенно если зубы не в порядке, – согласился Виктор, тем временем присмотревшись к ней.

Новая, с собранной у затылка копной, прическа. Загар на скулах – наверное, съездила на юга. Те же, широко раскрытые, немного навыкате, серые глаза. Уверенный оценивающий взгляд, крупные, широкие в запястьях руки. Похудела. Что еще?

Рад ли он встрече? Виктор не смог ответить себе на этот простой вопрос. И рад, и не рад, говорят в России. А здесь так не говорят.

Его собственное лицо, видимо, выдало возникшее сомнение, потому что женщина предложила ему не тревожиться по поводу доктора Дитриха.

– Вашего знакомого здесь нет, а я от него ушла. В том смысле, что больше у него не работаю.

Она хотела продолжить, но решила выдержать паузу, чтобы дождаться заинтересованного вопроса.

Виктор вздохнул. Конечно, ему захотелось узнать, почему. Но вместо этого он спросил, довольна ли она на новом месте. Как будто фрау Шпеер, находясь в этих стенах, может ему сказать всю правду. По ее лицу пробежала быстрая тень разочарования, но женщина легко нашла объяснение сдержанности русского пациента – если у человека болит зуб, он способен думать только о нем. И о враче. О враче как о враче, а не как о приятеле. На правах старой знакомой фрау Шпеер подбодрила Виктора и даже позволила себе из лучших побуждений по-кельнски, немного панибратски, легонечко подтолкнуть его в плечо в сторону кабинета, а там, усадив в кресло и накинув вокруг шеи салфетку, шепнула на ухо, что у доктора Капура золотые восточные руки, в сто раз точнее, чем у доктора Дитриха.

– Поверьте мне, Вашему многострадальному зубу понравятся эти руки, – окончательно успокоила русского пациента фрау Шпеер. Он кивнул и согласительно улыбнулся. Перед процедурой он был обманываться рад. Тогда, увидев в улыбке знак пробудившегося интереса к формам жизни, существующим помимо зубов, она без обиняков предложила:

– А если Вы сегодня встретите меня после работы, в 14:47, можем посидеть за чашкой кофе. Я по секрету расскажу, как мы расстались с доктором Дитрихом. Сегодня же короткий день…

Виктор подал знак, что согласен. Почему нет? Тут появился смуглолицый индус с овальным, как оливка, лицом. Ассистентка уступила ему место, встала у Виктора над затылком, и вот они с индусом принялись за его зуб. Пациент всей силой воображения постарался отвлечься от боли, и тут ему помог образ женщины с копной на затылке, с серыми, на выкате, глазами, помогла опасная близость ее груди к его лицу. В результате руки Капура в полной мере оправдали высокую оценку его новой помощницы.

* * *

Кельн, как и всякий другой немецкий большой город, полон перекрестков свиданий, зато он проще других городов для легких, мало обязывающих встреч между мужчиной и женщиной. Проще Гамбурга, проще Франкфурта. Кельнцы и кельнки – люди не всегда и во всем обязательные, и «немец» в них как бы скрыт, он там «припрятан», как самая маленькая фигурка в кельнской матрешке. Почти французы, говорят про них. У них на губах пыль Парижа, принесенная на сапогах наполеоновских гвардейцев… А вот с Виктором ни разу не случилось такого, чтобы он встречался с немкой. Ни дома, ни в кафе. Ни всерьез, ни чтобы хоть попытаться. Возможно, из-за отсутствия такого опыта у Виктор от переживаний, испытанных им в стоматологическом кресле, в строе мыслей что-то поменялось, и он вышел от Раджа Капура в убеждении, будто в словах женщины скрыт некий план, и что встреча может перерасти в свидание. Заинтересовало ли его ожидание такого сюжета? Да. Взволновало? Нет.

Они встретились в турецком кафе. Там отчетливо пахло корицей. Цимт перебивал запах плохого, недожаренного кофе. Вокруг сидели смуглые мужчины. Те изредка поглядывали на видную, в самом соку, блондинку, которая громко и увлеченно, не пряча красивых больших губ за ладонью, вела рассказ, иногда помогая себе жестами крупных, наполненных силой рук. Смуглые мужчины нет-нет, а навостряли уши, примериваясь к ее быстрой речи, и завидуя, как ей легко даются плавные и мягкие „Эль» и „Эр». Ее спутник внимательно слушал, поставив на стол локоть и подперев рукой подбородок.

Фрау Шпеер сходу приступила к рассказу о Дитрихах и Дитрихе. Оказывается, она ушла с прежней работы из-за идейных разногласий с ним, и эти разногласия возникли из-за катастрофической перемены, произошедшей в ее начальнике неожиданно, как гром среди ясного неба. Был нормальный толерантный человек, а на глазах превратился в какого-то радикала. В расиста, страшно сказать!