Осколок рая

Один из детей Божьих, мальчик по имени Финн, редко спал. Его голова походила на тыкву, а черты лица растянулись по этому выпуклому шару. Ему было тринадцать или четырнадцать лет – никто точно не знал, – и он почти ничего не видел. Во время сна он каким-то образом умудрялся развязывать узлы, освобождая одну руку, которая тут же тянулась к промежности. Он неистово мастурбировал. Эрекция не спадала, пенис торчал этаким мясистым шипом в его штанах. Иногда он испытывал оргазм, даже не прикасаясь к себе. Он мог довести себя до кульминации одной лишь работой своего никчемного мозга.

Эймосу было интересно, о чем думает Финн. О девушках? Мальчиках? Может, просто о давлении его собственной руки на пенис? Финн издавал только гортанные стоны и мычание, так что определить было невозможно. Конечно, Эймосу это все не нравилось. Финн так яростно натягивал ремни, что его запястья были покрыты струпьями; монахини каждый день меняли его окровавленное белье. Финну следовало преподать урок…

Эймос знал каждую щель в приюте, поэтому ему не составило труда украсть булавку из швейной комнаты монахинь (впрочем, он не считал это воровством, потому что выполнял работу Господа).

В тот день во время сна детей Божьих он присел рядом с кроватью Финна.

– Прекрати ерзать, Финн, – прошептал он, наслаждаясь тем, как приказ сорвался с его языка. Его голос уже сменился на богатый тенор. – А не то…

Финн только хмыкнул и продолжил возиться с ремнями. Эрекция приподняла мягкую ткань его спального халата.

Эймос вытащил булавку из носка, где прятал ее до поры до времени, и воткнул ее сквозь халат в кожу Финна. Тот недоверчиво хмыкнул. Эймос надавил сильнее. Булавка прорвала кожу Финна, вонзившись в плоть бедра. Финн застонал. Похоже, ему это нравилось. Заинтересованный, Эймос надавил сильнее. Финн издал звук, который можно было истолковать только как стон экстаза. Он не прекращал попыток вырваться из своих оков. Как странно…

В течение следующих нескольких дней Эймос втыкал в Финна булавку во время сна. Он колол булавкой и других детей, но никто из них не мог говорить. Их реакция больше соответствовала ожиданиям Эймоса: невнятные крики боли. А вот Финну нравилось. Он любил боль. Наверное, та заставляла его чувствовать себя более живым или углубляла удовольствие, которое он испытывал. Это тоже было грехом, и Эймос принимал в нем участие… Но при этом он учился очень важным вещам.

Не прошло и недели, как монахини заметили кровавые точки от уколов на теле Финна. Они заподозрили клопов. Матрасы пришлось вычистить. Но сестра Мюриэль не сводила с Эймоса глаз, и его сняли с дежурства. Предчувствуя, что ему будут задавать вопросы, он выбросил булавку в ливневую канализацию на детской площадке.

Этот опыт научил Эймоса вот чему: ему нравилось быть главным. До этого такой возможности никогда не представлялось. А еще он уяснил, что людям

нравится,

когда над ними властвуют. Не только идиотам вроде Финна – нормальным людям тоже. Им нужно было указывать, что делать и как поступать. Но он не мог просто подойти и начать командовать ими. Нужно было как-то завладеть принуждающим кнутом. Люди

знали

, что они грешны и развратны, и Финн открыто показывал это, но большинство носило маски. Под этими масками скрывались все развратные и злобные элементы их душ. Люди хотели наказания, потому что через него могли бы получить прощение.

И Эймос наказывал их так, как считал нужным, – он был уверен, что это наказание сможет порадовать Бога.

«Причинять боль – значит любить

», – думал он, беспокойно расхаживая по комнате. Сука Конкрайт!

Сука, гребаная тварь.

Выступает против него… Хотела бежать как крыса с корабля, взывая о помощи! Это ставило под угрозу все. Эймос не хотел, чтобы его паства думала о внешнем мире иначе, чем как о рассаднике греха. Он надел на их глаза шоры, а теперь эта сука пыталась их сорвать.

Илай.

Глупый ребенок. Убежал в лес… Он вернется. С ним все будет в порядке. А как может быть иначе? Дети постоянно убегали из приюта. Перепрыгивали через забор – и убегали. И если не возвращались, то это вовсе не значило, что попали в беду. Иногда они просто не хотели обратно. Илай так не мог. Его семья была в Маленьком Раю. Его Бог был здесь…

Завтра Эймос все исправит. Он созовет паству из леса, чтобы узнать, нашли мальчика или нет. Будет читать им проповеди, пока не увидит, что глаза людей снова блестят от изумления и наивного восторга, как у стада коз; такие взгляды он впервые поймал на себе много лет назад, произнося речь с импровизированной трибуны в Хейт-Эшбери перед небольшой толпой богомольцев. Вскоре он собрал достаточно людей, чтобы начать свое собственное служение. Он лучше любого психолога знал ключи, отпирающие замки человеческой природы:

порок; наказание; прощение

. Последний ключ играл решающую роль. Если отнять его, изгнав неверующих не только из Царствия Небесного, но и из земного круга общения, который они успели познать… они впадут в панику. Это самое страшное, что они могут себе представить. Это держит их в узде.

Эймос остановился перед окном. На Маленький Рай опустилась ночь, но сторожевые фонари все еще горели. Он уставился на свою церковь, увенчанную могучим распятием.

И так и застыл, слушая Голос.

Он приходил к Эймосу каждую ночь. Голос Бога – кому же еще он мог принадлежать? Эймос впускал его в себя, вбирая до самых костей, и голос успокаивал его. Он уже предупреждал, что наступит время разногласий. Эймос знал это еще до того, как в Маленьком Раю появился первый столб ограды. Именно поэтому он нанял Сирила и Вирджила, с которыми познакомился с помощью неблаговидных, но необходимых действий.

Любое стадо может сбиться с пути, несмотря на все старания пастуха. Именно поэтому умный пастух натаскивает несколько злобных собак, чтобы держать овец в узде.

Он выдержит эту бурю. Изгонит раздражающие факторы и не сломается. Он

должен

. Бог направил его на землю с определенной целью… Эймос чувствовал, как нечто разрастается в самых глубинах его сознания: тот

другой

голос шептал ему слова, которых он не мог разобрать. Низкий непрерывный гул, похожий на жужжание полчищ мух над гнилыми отбросами. Господь действует неисповедимыми путями.

Преподобный отступил к своей кровати и улегся, напряженный, как палка. Сам того не осознавая, он начал мять свой пах. Затем открыл ночной столик и достал длинную острую булавку, лежавшую рядом с Библией.

«Освобождение

, – подумал он. –