Страница 307 из 324
Руки преподобного – коричневые, жилистые, с загнутыми вперед когтями – заплясали в воздухе. Его ноги двигались так, словно он пытался взобраться по невидимой лестнице. Флешер начал раздирать свое изможденное тело. Его кожа рвалась слишком легко. Куски груди и рук отлетали клочьями, словно огромные струпья. Эймос кричал и смеялся, пока у него не перехватило дыхание; тогда он начал беспомощно давиться. Его руки поднялись к лицу, царапая щеки, нос и глаза; те сухо лопнули, как мешки со спорами, выпустив клочья высохших тканей.
– Папа! – провыл он, слепо подползая к существу, которое жило внутри него пятнадцать лет, питалось им, причиняло ему такие мучения, какие не должен испытывать ни один человек. – Пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня, папочка!
Он подполз к мокрому розовому детенышу, воя и брызгая слюной. Флейтист отошел от Петти и с быстрой, методичной легкостью наступил на череп Эймоса Флешера. Раздался тошнотворный хруст. Ноги преподобного, похожие на тростник, задрожали и вскоре перестали двигаться.
Мика ждал, затаив дыхание. Затем обошел извивающегося младенца и подошел к своей дочери. Флейтист опустился на колени, ощупывая остатки расколотой черепной коробки Флешера. Мозг преподобного был бледным и сухим, лишенным влаги, как дешевый крошащийся сыр.
Мика опустился на колени перед Петти и осмотрел ее, ища ушибы или царапины.
– Он тебя как-нибудь обижал?
Пэт покачала головой. Она выглядела одновременно и бодрой, и погруженной в дремотное оцепенение, как будто попала в ловушку очень яркого сна, от которого никак не могла очнуться.
– Ты в порядке?
– Ты здесь? – спросила она. – Ты правда здесь?
– Ты не спишь, милая. Я здесь.
– Мне страшно.
– Мне тоже. Ты даже представить себе не можешь, как страшно.
– Он сказал, что ты что-то задолжал его отцу. Что ты задолжал, папа?
«
Все, Пэт. Все, что у меня есть
».
– Я знаю, что вам нужно. – Мика повернулся к монстрам – отцу и обожающему его сыну. – Но ты должен отпустить их всех.
Флейтист присел на корточки рядом с младенцем. Некоторое время они безмолвно общались между собой.
–
А что, если нам нужны… все?
– спросил он наконец.
– Они тебе не нужны, – спокойно сказал Мика. – Никогда не были нужны.
Две твари посовещались еще. Флейтист усмехнулся.
–
Да
, – подтвердил он. –
Нам хватит и одного из вас
.
– И вы снимете проклятие. Отмените его.
–
Проклятие?
– Улыбка тронула уголки рта монстра. –
Это нечестно по отношению к моему отцу. Разве он не дал тебе именно то, чего ты хотел?
Мика промолчал. Через некоторое время Флейтист кивнул.
–
Как пожелаешь. Мой отец милосерден
.
Мика повернулся к Эбенезеру и Минерве.
– Уводите ее. Быстро.
– Мика, нет! – сказала Минерва. – Что ты…
Мика отвернулся, не в силах смотреть на них. Он с самого начала знал, что все должно закончиться именно так. Единственный выход. Существо забрало бы или всех, или одного Мику. Но Мика должен был отдать себя добровольно. И он знал, что существо очень,
очень
сильно хочет его. Ибо он, несомненно, был единственным представителем своего вида, который когда-либо за всю бесконечно долгую и устрашающую жизнь этой твари смог ее напугать и причинить ей настоящую боль.
Мика повернулся и увидел искаженное болью лицо дочери. Он крепко обнял Пэт. Девочка стояла с прижатыми к бокам руками, слишком ошеломленная и напуганная, чтобы обнять его в ответ. Он почувствовал жар ее тела и учащенное биение сердца и попытался запечатлеть это в своем сознании: ее тепло, ее невинность, всю любовь, которая изливалась из него на дочь.
– Я люблю тебя, Пэт. Я так сильно люблю тебя! И твою маму, конечно. Больше всего на свете. Ты обязательно передай ей это, хорошо? Скажи ей, как сильно я люблю вас обеих. Обещаешь?
Дочь послушно кивнула. Он подумал, осознает ли она, как сильно он ее любит. Способен ли ребенок когда-нибудь понять иррациональную, бесконечную любовь родителей?
– Теперь уходи, – сказал он своему маленькому лучику света. – И никогда не возвращайся. Ты слышишь меня?
– Нет, папочка. Я без тебя никуда не пойду.
– Другого выхода нет, любовь моя. Поверь мне, пожалуйста.
Минерва и Эбенезер стояли в мерцающем свете фонаря. Теперь Мика обратился к ним:
– Идите. Сейчас же. Чего, черт возьми, вы ждете?
– Мы не можем просто… – начала Минерва.
Мика остановил ее взглядом. Она все понимала. Как и Эбенезер. Это был единственный возможный выход. У них на руках были слишком плохие карты, которые им раздали в тот момент, когда Мика согласился отвезти Эллен в Маленький Рай на поиски ее пропавшего племянника.
Мика попытался отпустить свою дочь, но руки не разжимались. Он хотел держать ее вечно. И все-таки он должен был отпустить ее.
Его руки обвились вокруг Петти. Он чувствовал себя так уютно, когда держал ее в руках…
в своих руках
. Теперь он видел их в мерцающем свете фонаря. Твердые, мозолистые. Руки убийцы… Когда Петти только-только родилась, он никак не мог заставить себя взять ее на руки. Это воспоминание пришло к нему, чистое, как родниковая вода. Мика боялся, что его внутренняя злоба может проникнуть в крошечное тельце дочери. Но в тот момент, когда она родилась, он почувствовал перемену в себе, буквально в каждой клеточке своего тела. Кисти рук, да что там – все его тело неуловимо менялось, чтобы принять драгоценную ношу, которую он получил. Он вспомнил, как подумал, когда доктор передал ему девочку: «
Она идеально ложится в мои руки. Они сформировались для того, чтобы я мог ее держать. Так странно. Я даже не думал, что так бывает…»
Мика отпустил дочь. Это было самое трудное, что ему когда-либо приходилось делать.
– Уходи, милая.
– Нет! – закричала девочка, вцепившись в него.
–
Мы можем разместить здесь вас обоих
, – усмехнулся Флейтист, наслаждаясь трогательным семейным моментом.
– Просто уведите ее, – взмолился Мика, обращаясь к Эбенезеру и Минни. – Пожалуйста.
Они схватили Петти за руки. Крики девочки усилились, когда они потащили ее прочь; ноги Пэт бешено брыкались. Эбенезер что-то прошептал ей на ухо – и Петти перестала брыкаться. Ее глаза засияли в полумраке, и это было самое яркое, что нашлось в этом склепе.
– Я люблю тебя, папочка, – сказала она.
– Пошли мне воздушный поцелуй, милая.