Страница 306 из 324
Они дошли до выступа. Темнота разверзлась. Веревочная лестница была там, где Мика ее оставил. Он вспомнил, как пятнадцать лет назад Эллен карабкалась по ней (и ее ноги дрожали), и понял, что какая-то часть ее тоже должна была остаться здесь.
Мика перекинул лестницу через край; та развернулась, гремя перекладинами о камень. Мика и Минерва спустились. Эбенезер замер на полпути, вцепившись в веревку так, что костяшки пальцев побелели. Он тяжело дышал.
– Я в порядке, – сказал он скорее себе, чем своим товарищам. – На самом деле нет, но это нормально. Для этой ситуации – вполне приемлемо.
Они стояли перед входом в туннель. Из него исходил какой-то звук: томные выдохи, будто дышала сама скала. В свете фонаря их бледные лица блестели от пота.
Мика снял с плеча рюкзак и надел его так, чтобы тот висел на груди, а потом пополз вперед, держа фонарь. Стены туннеля были испещрены множеством больших и маленьких отверстий, в которых кишели сгустки тьмы… Ни черта не изменилось. Они вернулись в старый сон, который становился все хуже и хуже, сужаясь до идеального темного пятнышка – центра кошмара.
«Дети
, – подумал Мика. –
Мы спасли их. Иначе они все еще были бы здесь, внизу. Это единственное, что изменилось: здесь нет детей. Хоть что-то да поменялось
».
«О-о-о, подожди,
– прошептал ему на ухо шелестящий вкрадчивый голос. –
Некоторые из них все еще здесь, не так ли?»
Туннель закончился. Путники гуськом выбрались из него и оказались в огромном темном склепе. Мика поставил фонарь на землю и сбросил рюкзак. Найдя фонарик, он посветил в темноту.
«Нет!» – вот и все, что он услышал от Минни. Одно только слово. Ее голос был полон ужаса.
3
Пятнадцать лет. Примерно одна пятая средней продолжительности жизни человека. Однако время течет странно: люди ощущают его по-разному в зависимости от обстоятельств. Для ребенка, скорчившегося за партой в последний школьный день, минуты перед звонком кажутся бесконечными. Когда он повзрослеет и достигнет старости, эти минуты превратятся для него в пару секунд.
Пятнадцать лет. Для преподобного Эймоса Флешера они, должно быть, длились целую вечность.
Он висел в паутине мерцающих красных веревок. Его тело съежилось и скрючилось. Ноги, которые когда-то касались земли, теперь болтались почти в метре над ней. Его кожа стала коричневой, сухой и безжизненной, как кусок печенки, забытый в глубине морозилки. Эймос казался каким-то деревянным. Пальцы на ногах были скрючены и загибались кверху, образуя жуткие завитушки, похожие на острые носы туфель джинна. Его губы превратились в прозрачную пленку, зубы потемнели и потрескались. Переплетение красных канатов тихо поскрипывало, как корпус старого испанского галеона в ночном море.
Мика провел лучом фонарика мимо этого ужасного зрелища, двигаясь влево… И у него перехватило дыхание.
– Пэт…
Его дочь стояла позади преподобного. Стояла не двигаясь, с выражением ужаса на лице. Мика шагнул к ней. Луч фонарика осветил еще одну фигуру позади нее. Верхняя часть тела существа была окутана тьмой, его пальцы властно сжимали плечо Петти.
Более могущественная тварь. Флейтист.
– Папочка,
пожалуйста
.
Мика не знал, сказала ли это его дочь или существо за ее спиной – оно прекрасно умело подражать чужим голосам. Мика поднял руки вверх в знак капитуляции.
– Она – все, чего я хочу.
–
Девка, горючка или травка
, – сказал Флейтист голосом его дочери. –
Ничто в этой жизни не дается бесплатно, папаша
.
Мика кивнул. Инстинктивно он знал, что надо делать. Он вытащил нож из кармана и раскрыл лезвие. Подошел к преподобному. Рана на спине Эймоса, сделанная Микой много лет назад, все еще была влажной – сочилась тем, что было в этом теле вместо крови. Мика осторожно прикоснулся к ней кончиком ножа. Мембрана лопнула, и отвратительный нектар потек по телу преподобного. Запах был такой, словно открыли старый гроб. Мика взглянул на лицо Эймоса, гадая, почувствовал ли тот что-нибудь. Веки преподобного были испещрены крошечными сухими трещинками; казалось, что еще чуть-чуть – и они треснут, глазные яблоки потекут по щекам.
Мика снова обратил внимание на разрез. Провел по нему лезвием, рассекая защитную пленку. Что-то свернулось внутри раны, жирное и похожее на слизня – как кошка, растянувшаяся на теплом подоконнике.
– Мика, что ты… – спросила Минерва где-то за спиной.
Существо начало с силой выталкивать себя наружу, сильно сгибаясь и дергаясь. Преподобный беспомощно затрясся. Вторая рана разошлась по его животу, и из разрыва вывалилась высохшая петля кишок. Его промежность пародийно покачивалась. Теперь она, по сути, была просто безвольно свисающей трубкой, похожей на использованный презерватив, и ужасно раздутым и удлиненным мешком с парой катающихся внутри шариков. Мика отшатнулся – зрелище твари, вылезавшей из тела Эймоса, было настолько ошеломляющим, что у него подогнулись колени, страх пронзил мозг. Одно существо решительными толчками прокладывало себе путь наружу, а другое – его помощник – смеялось так же, как его дочь смеялась над Скуби и Скрэппи-Ду, когда смотрела мультфильмы по субботам.
Существо выскользнуло из спины преподобного и приземлилось на пол. Почти в то же мгновение веревки, удерживавшие Эймоса, ослабли. Преподобный неуклюже обвис и рухнул на пол бесформенной кучей.
Затем Эймос Флешер начал кричать.
Его крики пронзали воздух и рикошетом отражались от стен. Сначала они были хриплыми – голосовые связки слишком долго не использовались, – но затем достигли уровня, достаточного, чтобы у человека порвались легкие. Это было невнятное блеяние сумасшедшего – безумие поглотило его целиком.
– Нет, папочка! – визжал он, брыкаясь и извиваясь на камне. – Ты меня больше не любишь, ты не любишь меня, люби меня, люби меня-а-а-а-а!
Мику охватила жалость. Флешер был настоящим дьяволом – самым жестоким человеком, с которым он когда-либо сталкивался, а он за свою жизнь встречал многих, – но видеть его таким, обнаженным и сморщенным, содрогавшимся на полу в каком-то ужасном похотливом ликовании… Мика хотел положить конец его страданиям – хотя бы для того, чтобы Эймос прекратил орать, – но он не мог пошевелиться. Просто стоял и смотрел, парализованный ужасом.