Осколок рая

Мика, Минерва и Эбенезер покинули богом забытую хижину еще до рассвета. Минерву терзали опасения, что невезучий хозяин жилища может слезть со стены и, ковыляя вперед, с кровью, хлещущей из обрубка шеи, отправиться мстить за потерю своей головы, которая к тому времени превратилась в печную золу. Они обсуждали, не похоронить ли останки бедняги, но это было проблематично, потому что его безголовое тело все еще двигалось: ноги дрожали, руки судорожно дергались на тяжелых гвоздях, пронзивших плоть. Даже для похорон неподвижного тела требовалось напряжение сил и рассудка, а они и так были на грани срыва, поэтому, хотя и с чувством сожаления, решили оставить его висеть на стене.

Приняв решение, они притаились в сотне метров от хижины. Но для Минервы даже это было невыносимо: она продолжала слышать захлебывающийся, искаженный смех отрубленной головы охотника, горевшей в печи. Женщина могла поклясться, что слышит, как его злобные смешки вырываются из жестяной трубы и рассеиваются в воздухе клубами дыма, вызывающего безумие.

– Пора в путь, – сказала она еще до рассвета.

Они решительно зашагали вперед. Их тела болели, суставы ныли – теперь они были на пятнадцать лет старше, чем в прошлый раз. Земля не изменилась, а вот они – да. Седые волосы, морщины, расшатанные нервы… Эбенезеру казалось, что в колене у него поселилась колония огненных муравьев. По мере того как холмы становились круче, Минерва сожалела о каждой выпитой рюмке виски и каждой сигарете без фильтра, выкуренной за прошедшие годы. Но больше всего их изматывал страх – он проникал в душу, высасывая ее изнутри, как вампир, и каждый шаг к цели превращал в мучение.

Но чем ближе они подходили к Черной скале, тем заметнее отступала боль. Изнеможение, жажда и голод покидали их, и темп даже ускорился. Мика слышал, что люди, погибшие от переохлаждения, чувствовали то же самое: их мозг выделял мощный природный наркотик, вызывавший что-то вроде эйфории, пока внутренние органы замерзали и отказывали.

Путники переговаривались на ходу. Темнота развязала языки, и они заговорили – просто для того, чтобы разбавить эту беспросветность. Задавали друг другу вопросы без ответа, преследовавшие их последние пятнадцать лет.

– Как ты думаешь, что это за тварь такая? – спросила Минерва. – Мне давно уже интересно. Демон?

– Маммон, – сказал Эбенезер. – Демон жадности. Мелкий демон, конечно, но все равно приятного мало, не так ли? – Он издал слабый смешок. –

Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.

Евангелие от Матфея. Я видел в одной книге старинную картину. Сгорбленное существо, похожее на гоблина. Какое-то время я думал…

Они шли по укрытой тенями тропинке. В подлеске что-то слабо шевелилось.

– Но сейчас я поменял свое мнение, – продолжал Эб. – Если бы я верил, что это демон, то мне пришлось бы поверить и во врагов его: в Бога, пантеон ангелов и все остальное. И несмотря на то, что я вижу Его лицо каждую ночь – по крайней мере, эта тварь очень хочет, чтобы я поверил, что это Его лицо, – я не верю в существование Бога.

– А что насчет другого существа? – спросила Минерва. – Того длинноногого, которого ты поджег, как римскую свечу?

– Это фамильяр. Как черный кот для ведьмы… – Эбенезер пожал плечами. – Что я хочу знать, так это почему он здесь. Сами рассудите. Вспомните, что он сделал со всеми животными в этих лесах и как воздействовал на умы Эймоса Флешера и почти всех остальных в Маленьком Раю. Это невероятно могущественное существо, не так ли?

Ни Минерва, ни Мика не стали с этим спорить.

– Так почему же оно живет в этой скале? Зачем кормится тут? Если, конечно, именно кормится… Но давайте предположим, что это так. Почему бы не открыть столовую где-нибудь там, где продуктов побольше?

Мика тоже думал об этом. Возможно, все было не так масштабно, как предполагал Эбенезер. Возможно, эта сущность вела себя как змея. Питалась обильно, лакомясь самым сладким мясом – детьми. Судя по всему, они нравились ему куда больше, чем более старшие и выносливые представители человечества. А может, дело было не в качестве мяса – баранина против ягнятины, – а в детской душе, чистой и невинной в сравнении с искаженным и извращенным мировоззрением взрослого. После того как сущность насыщалась, ей не нужно было снова искать добычу, возможно, в течение десятилетий – все то время, пока у нее, как у паразита, был питающий ее носитель, такой как Огастус Престон или Эймос Флешер, жвачка после плотного ужина. Если бы тварь мигрировала в более населенное место, ее бы обнаружили. Она занималась этим промыслом долгое время, вот и выбрала себе охотничьи угодья…

Но была и другая возможность, которая возникла много лет назад, когда Мика мимолетно прикоснулся к светящимся веревкам, поднявшим Огастуса Престона в воздух. В тот момент он почувствовал необычайные тепло и восхищение. Эти веревки казались… божественными. А вдруг они удерживали в плену и Престона, и саму тварь?

Может быть, та скала – не дом твари, а ее тюрьма?

Деревья становились все более чахлыми. Путники подошли к месту, где листва росла совсем редко. Неровный круг – след пожара. Растительность здесь почти отсутствовала, но все-таки кое-где были признаки цветения. Листья кустарников были нездорового грязно-белого оттенка, изъеденные болезнью.

«

Вот оно

», – раздался в их подсознании сигнал.

– Маленький Рай, – сказала Минерва. – Мы стоим на его останках.

Диаметр круга соответствовал размеру лагеря. Они не видели проржавевших ребер главных ворот, торчащих из сероватой грязи, или изъеденных пламенем остатков массивного распятия, которое когда-то венчало крышу часовни, но никто из них не сомневался, что Минерва права. Что-то исходило из-под земли, просачиваясь, как отравленное масло: концентрированные зловонные миазмы Маленького Рая. Пожранные огнем тела его обитателей смешались с землей. Их призрачные голоса причитали, искали что-то – облегчение или, возможно, месть. Но кому? Кого они могли винить, кроме себя?

Или же их души вознеслись на небеса в момент смерти, как, должно быть, обещал Эймос Флешер? Умерли ли они в состоянии благодати?