Осколок рая

Внизу он разглядел четыре палочки – узловатые и белые, как обточенные водой ветки. Казалось, что они были прикреплены над входом в туннель. Это настолько походило на обычное украшение арки над входом, что Мика сразу ухватился за столь разумное объяснение. Но как палочки могли оказаться в устье туннеля так глубоко внутри скалы? А если это проросшие наружу корни, то какое дерево или кустарник могли расти там, внизу? И как эти корни смогли бы пробиться сквозь монолитную скалу?

Затем до него дошло, что палочки едва заметно двигаются – точнее, слегка вибрируют. Они стучали, как…

…как человеческие пальцы.

Рядом материализовались еще четыре палочки. Они выползли из темноты у входа в туннель и обхватили верхнюю часть свода. Мика застыл на месте. Пальцы были длинными и жилистыми, как изолированные электрические кабели.

Ну разве это не странно? Мика рассеянно задумался, к чему они могут быть прикреплены. Он попытался представить запястья и предплечья, тело… Затем мозг погрузился в темноту – синапсы потускнели, как городской пейзаж во время продолжительного затемнения.

И тут прямо из туннеля послышались звуки.

Детский смех. Безрадостный звук, полный насмешливого ехидства.

–

Идите сюда

.

Детский голос… Но не совсем. Голос ребенка, который прожил в этом мрачном месте целую вечность. Ребенка, чьи глаза были желтыми, как у кошки, а кожа напоминала старый пергамент. Сморщенного и разлагающегося заживо существа, чье гортанное хихиканье доносилось из недр земли.

–

Мясо для пиршества

, – произнес голос.

Ужас, охвативший Мику, был не похож ни на что когда-либо им испытанное – даже хуже, чем в Корее, хотя там ему бывало очень страшно. Но то были подвластные логике страхи перед тем, что война и козни ему подобных могут сделать с его телом и разумом…

Он перенесся назад во времени в холодную ночь в Корее, когда проходил мимо палатки медиков – и сильный ветер распахнул полог. Он увидел молодого солдата – на самом деле еще мальчика – лежащего на самодельной кровати. У него были оторваны руки и ноги, остались только лохмотья плоти, свисавшие с обрубков ног, как толстые гниющие занавески. Мальчик не кричал – был в шоке. Мика мельком увидел глаза хирурга над забрызганной кровью маской: в них отражалась тупая пустота, как будто он даже не смотрел на своего пациента. Прежде чем ветер снова захлопнул полог, из палатки донеслось одно-единственное слово: «

Мама

…» Кто-то из пациентов звал свою мать, но почти наверняка это не был голос того солдата.

Ужас войны был осязаемым: ты можешь погибнуть в дерьме и грязи или, что еще хуже, тебя разорвет на части, но ты останешься жить с очень ограниченными возможностями. Но в Корее ты хотя бы знал, чего боишься, и понимал, что твой враг боится того же самого.

Но прямо сейчас? Эти пальцы, сжимающие камень, и этот смех… Это был разрыв в ткани повседневности. Взгляд в бушующее средоточие чего-то, что невозможно постичь. Даже те твари в лесу были опасны только до определенной степени: они могли разорвать тебя в клочья – и покончить с тобой: например, вырвать тебе кишки, как они сделали с бедными Чарли и Отисом, чьи страдания прекратились еще в самом начале этого жуткого процесса.

– Шуг? – Голос Минервы донесся откуда-то из невообразимого далека.

Взгляд Мики по-прежнему был прикован к этим пальцам. Они напряглись, словно готовясь вытолкнуть вперед остальное тело, как паук выталкивает себя из своего укрытия: сначала появляются лапы, охватывающие все отверстие, затем толстый черный орешек его тела вытягивается вперед…

Смех стих, а потом зазвучал еще громче.

–

Прошу

… – Минерва схватила его за запястье.