Осколок рая

3

Эбенезер встал на рассвете, вышел из столовой и направился через площадь. Мика окликнул его, но Эб даже не потрудился отреагировать.

Он остановился у сарая и взял красный ящик с инструментами. Тот стучал его по бедру, пока он шел к главным воротам. Солнце поднималось над деревьями, освещая лес. Несколько жителей общины с ввалившимися глазами стояли на страже.

– Доброе утро, ребята, – поздоровался Эб. – Открывайте, не надо дневной свет тратить попусту.

Он устал от этих говнюков-троглодитов, одержимых Библией. Пошли они все в большую слоновью задницу. Новое испытание Божье, хех. Не очень уважительная шутка, да, но он уже потерял к этим людям всякое уважение. Если ему суждено умереть, пусть будет так. Но не среди этих неблагодарных мужланов, которые затащили бы его душу в какое-нибудь деревенское чистилище, в центр всеобщего сборища доморощенных музыкантов, играющих на всем, что под руку попалось. Да уж, он предпочитал ад.

Когда придурки не послушались, Эб сам поднял щеколду и распахнул ворота. Он насвистывал мелодию кокни. Его волосы отросли и завились, в них запутались опавшие листья и кленовые «крылышки» – он был готов убить, в буквальном смысле убить, за горячий душ и бутылочку шампуня для придания блеска. Солнечный свет заливал подъездную дорогу, освещая тело Чарли Фейрвезера, лежащее на обочине. Точнее, это была половина Чарли… Бедный ублюдок.

У ворот стояли два мотоцикла: старый французский «Метисс» с двухтактным двигателем объемом 350 кубических сантиметров и более современная японская модель.

Мика догнал его. Он не злился – скорее ему просто стало интересно.

– Что ты делаешь?

– Ухожу, дружище. Отправляюсь в путь по дороге одиночества, как вы, янки, говорите.

Он открыл ящик с инструментами, который раздобыл как раз на такой случай. Достал банку масла «два в одном», смазал цепь и подвеску «Метисса», уселся верхом на сиденье и стал подпрыгивать, чтобы залить масло в амортизаторы. Минерва стояла у ворот, наблюдая за ним.

– Думаешь, у тебя получится?

– Мотоцикл более маневренный, чем ваш грузовик. Он идеально подходит для такой местности.

– Что, бросишь нас тут? – окликнула его Минерва.

– Беру творческий отпуск, миледи. Я даже представить не могу, как вам больно со мной расставаться, но обещаю: я пришлю вам открытку.

Минерва вытащила из-за пояса пистолет Эллен, взвела курок и опустила дуло к бедру. Эбенезер только улыбнулся.

– Ты даже готова стрелять мне в спину.

Минерва склонила голову набок, как бы говоря: «

А что, ты во мне сомневаешься

?»

Улыбка Эбенезера стала шире.

– Стреляешь ты с переменным успехом, так что я, пожалуй, рискну.

Он наклонился над мотоциклом, чтобы проверить газораспределение.

– Эй! Что ты тут, черт возьми, удумал?

Эбенезер обернулся. Ура, это был Вирджил – тупоголовый говнюк из отвратительной парочки на побегушках у преподобного.

– Эй! Он же не твой! Не смей…

Голос Вирджила пробудил в Эбенезере старые воспоминания. В детстве они с другом стояли в очереди на показ фильма «Перекрестный огонь» с Робертом Митчемом в главной роли в кинотеатре «Гренада». Они копили деньги всю неделю. Но когда подошли ко входу, продавец билетов сказал: «

Вход для негров запрещен»

. Сказал небрежно, почти извиняющимся тоном – экзистенциальное извинение за то, что им не повезло родиться черными, за проклятье, с которым им приходилось жить. В итоге Эбенезер и его друг пробрались внутрь через пожарную дверь и уселись на пустом балконе. Но они не посмотрели даже титры – их обнаружил билетер. Он ударил Эба по уху своим толстым кулаком. «

Подлые грязные дети!

» – зашипел он и погнался за ними вниз по лестнице. Они выбежали через аварийную дверь, ближайшую к киноэкрану. Ослепляющий солнечный свет ударил Эбу в глаза; он обернулся и увидел, как белые люди в первом ряду отшатнулись от внезапного света. Их лица были мраморными, бледными, как сыр (примерно так выглядели перепуганные вампиры, когда Ван Хельсинг впустил солнечный свет в их гробы). Эб и его друг бросились по переулку на улицу. Билетер преследовал их пару кварталов, но из-за своего веса быстро сдался и остановился посреди улицы, бессильно потрясая кулаком.

После этого Эб сел на бордюр возле кондитерской, потирая распухшее ухо. У него возникло непреодолимое желание вернуться и отомстить тому билетеру. В его юном воображении нарисовался очень острый и длинный нож. Он представил, как сжимает руку билетера за запястье и делает глубокий надрез между перепонками его пальцев, до середины ладони. Когда кожа заживет, у него останутся такие неуклюжие, причудливые пальцы – длинные и тонкие, как лапы паука. Почти на всю ладонь… Но ножа у Эбенезера не было, а украсть его не хватило духу.

Эбенезер вспомнил тот день, потому что Вирджил был ужасно похож на этого билетера. Не настолько толстый, конечно, но он приближался к Эбу с той же козлиной воинственностью и с таким же пустым идиотизмом во взгляде. Эбенезер полез в ящик с инструментами и выбрал тяжелый гаечный ключ.

– Какого хрена, по-твоему, ты делаешь, наглый ниггер…

Эбенезер сделал бросок. Гаечный ключ перевернулся, как томагавк, и ударил Вирджила между глаз. Тот рухнул на одно колено, став похожим на Эла Джолсона, распевающего «Моя мамочка», затем поднялся и заковылял в другом направлении – к деревьям. У него был рассечен лоб; оттуда сочилась кровь.

Обхватив рукой старую свечу зажигания, лежавшую в ящике с инструментами, Эб подошел к Вирджилу, описал кулаком крутую дугу и ударил его по затылку. Тот застонал и упал лицом в грязь. Перевернув громилу на живот, Эб врезал ему по лицу. И еще раз. И еще… Веки Вирджила затрепетали, из уголков рта потекла кровь.

– Эб, – окликнул его Мика.

Эбенезер обернулся, чувствуя теплую кровь Вирджила на своем лице.

– Прекрати.

– С радостью! – воскликнул Эб. Он перевернул Вирджила, выхватил у него из-за пояса пистолет, затем вернулся к мотоциклу и бросил свечу зажигания в ящик с инструментами. Вирджил лежал неподвижно.

– Эти лесные твари, Эб, чертовски быстрые, – заметил Мика, не обращая никакого внимания на валяющегося на земле мужчину.

– Я уже видел их, Мика. Там, в лагере.

– Нет. Эти от них отличаются.

– А какой у нас выбор? – Эб вздохнул. – Ни телефона, ни телеграфа, ни почтовых голубей, ни дымовых сигналов. Кто-то должен выбраться отсюда. Так почему это не могу быть я?

– Ты вернешься?