Осколок рая

Часть пятая

Путешествие к Черной скале

1980

1

Они миновали несколько деревень, двигаясь бесшумно и незаметно, как койоты. Долгоход быстро перемещал Петти Шугру на большие расстояния. Девочка гадала, что стало с тем проповедником на карнавале. Сильно ли его избили? Долгоход даже не выглядел таким уж восторженным, когда толпа напала на бедолагу, – казался скорее скучающим.

Монстр нес ее вверх по склону холма и по узкому гребню хребта, и везде, где он проходил, увядали растения. За Долгоходом тянулся след смерти, но Петти этого не замечала.

Хребет спускался в поросшую травой долину. Между деревьями забрезжил огонек. Они наткнулись на уединенную хижину – из трубы в крыше вился дым, свет очага пробивался в щели между бревнами. Дверь была занавешена шкурами.

Плечи Долгохода округлились, голова свесилась между ними. Пальцы на руках подергивались, словно в поисках чего-то бодрящего.

– Там кто-то есть? – раздался из хижины мужской голос. – Я вас слышу!

Изнутри послышался треск сучьев в очаге. Затем – отчетливый стук курков ружья.

– Я спрошу еще раз. А потом предположу, что вы враги. Кто там, черт возьми?

Наконец Долгоход открыл свою ужасную пасть, разрезающую череп пополам. В лунном свете Петти разглядела ее внутренности: мягкую мясистую плоть, как у беззубого младенца.

–

Это твоя мама, Седрик Финнеган Янси!

– прокричал Долгоход пронзительным женским голосом. –

Неужели ты не выйдешь поприветствовать меня?

Тишина. Затем дрожащий голос:

– Это не ты, ма. Ты умерла, упокой Господь твою душу. Ты мертва уже восемь лет.

–

И кто в этом виноват

? – Губы Долгохода растянулись в едкой ухмылке. –

Кто оставил свою больную мать? Кто бросил ее в тот самый момент, когда ей больше всего была нужна поддержка?

Когда мужчина наконец ответил, в его голосе прозвучало недоверие.

– Что за дьявол стоит у меня под дверью?

–

Дьявол?

– Долгоход рассмеялся. –

Дьявол! Ха! Мой собственный сын, плоть от плоти моей… Выходи, мальчик. Извинись перед матерью. Грехов у тебя много, и мы оба это знаем. Блуд мы можем оставить в стороне, ибо какой человек не погряз в удовольствиях плоти? Но бросить собственную мать, которая обнимала тебя и целовала твои исцарапанные колени! Бросить ее умирать в одиночестве… Это, сын мой, непростительный грех.

– Меня послали во Вьетнам! – вскричал мужчина. – Мне не оставили выбора!

–

Я умерла в муках, превосходящих все твои представления…

– Слова Долгохода слились в жуткую мелодию. –

Мое тело cгнило изнутри. Какой-то эскулап отрезал мне сиськи – те самые сиськи, к которым ты прижимался в младенчестве, которые ты сосал, кусал – да, именно что кусал, ты даже в детстве был жестоким. И куда же доктор дел мои размозженные сиськи? Собакам скормил, наверное. За меня некому было вступиться. Муж умер, неблагодарный сын сбежал. Я кричала, истекая кровью ночь за ночью. И всем было плевать. Никто не пришел мне на помощь.

– Пожалуйста… – Голос мужчины был задыхающимся, умоляющим. – Ма, пожалуйста…

–

Даже мое влагалище сгнило, Седрик,

– продолжил завывать Долгоход. –

Все внутренности вылезли наружу. Все, что было во мне, выскользнуло из меня, как сопля с дверной ручки. Но это происходило медленно. Потребовались месяцы. Я часами лежала в собственном дерьме. Умерла одна, совсем одна.

Громкий БУМ!

В двери появилась рваная дыра, щепки разлетелись во все стороны. Свинцовая дробь просвистела возле уха Петти – так близко, что у нее затрепетали волосы.

Долгоход шагнул вперед. Он даже не коснулся двери, но та распахнулась, словно ее рванул мощный порыв ветра.

Тело монстра расширилось, вздыбив лохмотья плаща, а затем снова сжалось, чтобы пролезть в дверной проем. Он втащил Петти внутрь.

Хижину освещал керосиновый фонарь. В пузатой печке полыхал огонь. На стенах висели шкуры животных. Мужчина, скрывавшийся за дверью, оказался крупным и, как показалось Петти, с седеющей бородой. Он вставлял патроны в двуствольное ружье, когда вошел Долгоход.

– О боже, – простонал мужчина, опуская ружье. – О нет…

Он свернулся калачиком в углу, закрыл лицо руками и затрясся. Этот мужчина не боялся жить один в глухом лесу под вой ветра и волков, но при виде Долгохода внезапно превратился в маленького мальчика.

– Уходи, – умолял он. – Пожалуйста, просто уйди!

В этих стенах существо казалось еще выше – его белый череп задевал крышу. От Долгохода струился холод, свойственный обитателям океанского дна. Он пересек хижину, миновав плачущего мужчину, и направился к полкам с инструментами. Там были ножи и другие острые приспособления для сдирания, прокалывания и снятия шкур с туш животных.

Долгоход выбрал один из них вроде как наугад, но Петти уже знала, что он никогда не действует без точного расчета. Каждый его жест служил какой-то ужасной цели. Нож был очень тонким. Лезвие покрывала ржавчина, но все же оно казалось острым; а теперь, когда Долгоход взял его руки, наверняка стало еще острее: заблестело еще ярче, словно одним прикосновением монстр подарил этому куску металла новую цель существования. Долгоход провел ножом по пальцам. Лезвие чисто рассекло кожу, но кровь не выступила: плоть казалась безупречным фарфором, скрывающим то, что пряталось за ней.

–

Вивисекция

, – заговорил он. –

Тебе знакомо это слово, моя дорогая Пэт?

Петти покачала головой.

–

О да!

– Долгоход снова провел лезвием по пальцам. –

Иногда это единственный способ.

Долгоход сгорбился перед ней, обхватив руками колени. Кончик ножа касался грязного пола. Даже ссутулившись, монстр оставался огромным. Его странные глаза напоминали Петти елочные украшения – темные, полные тайн. Она видела, как за ними движутся тени, подсвеченные лампой.

–

Чтобы узнать что-то – по-настоящему узнать, – нужно изучить это изнутри

.

Мужчина продолжал стонать. Больше всего на свете Петти хотелось бежать отсюда! Плевать, что ей придется бродить по темному лесу в одиночестве… Девочка не сомневалась, что Долгоход скоро все ей покажет. Откроет ей глаза на такие чудеса, о которых иначе Петти не узнала бы, даже проживи она несколько жизней.

–

Единственный способ понять что-либо – это увидеть, какой механизм крутит его стрелки

. – Долгоход обнажил свои беззубые десны. –

Тик. Тик. Тик.