Вкус адского мороженого

Алиса не стала ждать ответа. Она резко вырвала золотую цепочку из пальцев женщины, при этом намеренно глубоко распоров кожу на её ладони. Женщина вскрикнула, но звук был коротким и оборванным — Алиса мгновенно зажала ей рот своей маленькой, липкой ладонью, вжимая её голову в холодный стеклянный панель окна. Осколки разбитого стакана, разлетевшиеся по ковру, впивались в колени женщины, но Алиса лишь сильнее прижала её к стеклу, наслаждаясь тем, как тело жертвы содрогается в беззвучном, конвульсивном ритме.

— Твой бог очень молчалив сегодня, — прошептала девочка, глядя, как на белой ткани костюма расплывается огромное, темное пятно. — Может быть, он просто ждал, когда я приду, чтобы забрать тебя?

Она медленно перевела взгляд на распятие, зажатое в её кулачке. Алиса с легким усилием сжала пальцы, и золото с хрустом деформировалось, превращаясь в бесформенный комок металла. Этот звук — звук уничтожения чего-то священного — вызвал у неё почти физический прилив удовольствия. Она почувствовала, как в этот момент внутри женщины что-то окончательно надломилось: не тело, а именно дух. Тот самый момент «абсолютного обнуления», о котором говорил Продавец.

Продавец мороженого, наблюдавший за сценой, слегка наклонил голову, оценивая технику исполнения.

— Видишь, Алиса, когда ты уничтожаешь символ их надежды, кровь становится прозрачной и легкой, как родниковая вода. Это вкус чистого отчаяния. Попробуй.

Алиса медленно отвела руку от лица женщины, оставляя на её коже глубокие, рваные борозды. Она склонилась к шее жертвы, вдыхая аромат, который теперь стал почти эфирным, лишенным всякого сопротивления. Девочка коснулась губами пульсирующей жилки, и первый же глоток этой «прозрачной» крови вызвал у неё почти экстатический трепет. Это был вкус пустоты, абсолютного ничто, в котором не осталось ни гордости, ни любви, ни даже желания жить. Только бесконечный, белый шум поражения.

— Слишком легко, — прошептала Алиса, отстраняясь. — Она больше не сопротивляется. Это как есть воду — утоляет жажду, но не насыщает.

Она перевела взгляд на главу корпорации, который всё еще лежал лицом в столе, пытаясь вдохнуть воздух, перемешанный с запахом дорогого лака и собственной крови. Его высокомерие было сбито, но внутри него всё еще теплилась искра яростной ненависти — он не мог смириться с тем, что его жизнь обрывается по прихоти семилетнего существа. Эта ненависть была густой, темной и очень ароматной. Алиса почувствовала, как её внимание снова переключается на него, словно хищник, обнаруживший в куче гнилых плодов одну единственную, идеально спелую ягоду.

— Оставь её, — мягко посоветовал Продавец, подходя к панорамному окну. — Она уже пуста. Но посмотри туда, Алиса.

Алиса проследила за жестом Продавца. За панорамным стеклом, внизу, на площади, разворачивался хаос, который с высоты пентхауза казался почти упорядоченным. Сотни людей, охваченных тем же безумием, что и дети в парке, сбились в плотные, пульсирующие группы. Они не просто убивали; они строили из тел какие-то жуткие, гротескные конструкции, возводя алтари из плоти и костей прямо на мраморе городской ратуши. В центре этого кровавого вихря выделялась одна фигура — высокий мужчина в полицейской форме, который с методичностью мясника обрывал жизни тех, кто пытался бежать.

— Видишь этого человека? — тихо спросил демон. — Он не просто жертва. Он один из тех, кто принял мороженое добровольно, но его жажда переросла в амбиции. Он хочет создать здесь свое маленькое королевство, основывая его на страхе и крови. Такие люди — самые опасные, но и самые вкусные, потому что их кровь пропитана властью и осознанием собственного величия.

Алиса почувствой, как в животе снова заворочался голод, но теперь это было не просто желание есть, а азарт охотника. Ей стало скучно в этой стерильной комнате, среди обломков чужой логики и разбитых надежд. Она посмотрела на главу корпорации, который всё ещё пытался пошевелиться на столе, и почувствовала к нему брезгливость, как к недоеденному завтраку.

— Он мне больше не интересен, — бросила девочка, даже не глядя на мужчину. — Я хочу того, кто считает, что он сильнее всех в этом городе.

Продавец мороженого издал тихий, довольный смешок. Он коснулся плеча Алисы, и его пальцы ощущались как ледяные иглы, прошивающие ткань её платья.

— Амбиции — это приправа, которая делает добычу изысканной, — прошептал он. — Этот полицейский верит, что он — новый бог этого города. Он считает, что раз он смог подчинить себе стадо, значит, он стал выше всех нас. Но он забывает, что истинный хищник не тот, кто громче всех рычит, а тот, кто умеет ждать в тени, оставаясь незамеченным.

6

Они вышли из офиса, оставив за собой комнату, превращенную в скотобойню. Алиса шла по коридорам небоскреба, и звук её маленьких туфелек, вбитых в ковролин, эхом отдавался в мертвой тишине здания. Она больше не чувствовала страха или усталости; её тело стало легким, почти невесомым, а чувства обострились до предела. Она слышала, как в соседних кабинетах люди сходят с ума, как они грызут друг другу глотки за право занять место поближе к выходу, и этот шум казался ей музыкой, предвещающей главный акт.

Когда они спустились на улицу, город окончательно погрузился в багровый сумрак. Воздух стал плотным, тяжелым от запаха гари и железа. На площади перед ратушей действительно возвышался алтарь из тел: люди, переплетенные в жуткий узел, создавали подобие горы, на вершине которой восседал тот самый полицейский. Он сидел на троне из скомканных тел и обрывков формы, сжимая в руке окровавленный жезл, который теперь служил ему скипетром. Вокруг него копошились те, кто еще сохранил остатки рассудка, но уже полностью подчинился его воле, вылизывая его сапоги и умоляя о праве на один-единственный глоток крови.

— Смотри, как он наслаждается своим ничтожеством, — заметил Продавец, останавливаясь на краю площади. — Он думает, что возглавил армию монстров. Он не понимает, что он всего лишь главный повар, который готовит для нас банкет.

Алиса не спешила выходить на свет. Она притаилась в тени массивной колонны, наблюдая за тем, как «король» площади вскидывал своего окровавленного скипетра, отдавая приказы своим рабам. Она чувствовала, как в воздухе вибрирует его уверенность — жирная, плотная, почти осязаемая. Это была не та хрупкая надежда, что была у женщины в белом костюме, а агрессивная, раздутая гордыня. Для Алисы этот запах был сродни аромату спелого, почти гнилого плода, который вот-вот лопнет от внутреннего давления.