Страница 86 из 119
Завидев меня, девица замирает. Ну как замирает — перестает двигаться, но член заглатывает почти до упора, уставившись на меня огромными глазищами. Она сейчас — вылитая игрушка-пучеглазик: нажмешь на пузо, и глаза из орбит лезут. Вот один в один.
В этот момент внутри что-то с треском рвётся. Больно, с надрывным хрустом, так, что хочется взвыть раненым зверем. Наверное, я что-то выкрикиваю или девчонка сбивается с ритма, потому что этот бесстыжий кретин открывает глаза и пялится на меня, как на привидение.
— Ась? — сипит он, и в этом звуке — всё его запоздалое осознание.
Я зажмуриваюсь до белых кругов перед глазами, пытаясь спрятать слёзы, которые уже жгут веки. Кусаю губу до крови, до металлического привкуса — лишь бы эта боль не вырвалась наружу, не стала всеобщим посмешищем в этом притоне.
Дура! Какая же я дура! Я ведь реально, по-настоящему верила, что у нас может что-то получиться.
— И на что я надеялась? — шепчу я самой себе, и голос звучит как чужой.
Открываю глаза, только когда в комнате начинается движение. Макс рывком отталкивает от себя девицу — та мешком валится на диван в полном ауте. Я инстинктивно пячусь, потому что он прёт на меня, на ходу заправляя свой прибор в штаны и не сводя с меня бешеного взгляда.
Вы когда-нибудь видели, как человек трезвеет за считанные секунды? Это выглядит так, будто ему по бубну прилетело чем-то очень тяжёлым и чугунным. Прямо сейчас в глазах Макса происходит именно это — вся хмельная дурь, вылетает из него вместе с остатками похоти. Жаль только, что в руках у меня не было ничего весомого, чтобы закрепить эффект физически. Я бы и впрямь с удовольствием ему чем-нибудь запуздырила потяжелее. Возможно, даже убила бы прямо на этом диване!
Но моя оперская выдержка, которой я когда-нибудь обязательно прославлюсь (если доживу), даёт о себе знать в последний момент. Я срываюсь с места. Бежать! Нахрен отсюда! Бежать, пока я не начала рыдать прямо у них на глазах, превращая свой позор в дешевое шоу.
Как проношусь вверх по лестнице — не помню. Как вылетаю на улицу — тоже. Рассудок выцепляет только одно: холодные капли дождя, которые яростно тарабанят по голове, лицу и плечам. Одежда промокает насквозь за секунды, и это липкое, ледяное ощущение — идеальное дополнение к моим душевным терзаниям.
— Ася! — его жесткие пальцы стальным захватом смыкаются на моём запястье, рывком разворачивая к себе.
Прежде чем мозг успевает обработать команду, срабатывают рефлексы. Бью с разворота, вкладывая в удар всю свою обиду и боль. Костяшки с хрустом впечатываются в его скулу. Боль прошивает руку до самого плеча — кажется, вывих или перелом, но мне сейчас плевать.
— Скотина! — этот крик вырывается из самой глубины лёгких, перекрывая шум ливня и проезжающих мимо машин.
Пытаюсь вырваться, дергаюсь всем телом, но он не отпускает. Наоборот, притягивает ещё ближе, вжимая в себя, заключая в непробиваемый капкан своих объятий. Я не сдаюсь: осыпаю его грудь и лицо градом беспорядочных ударов. Бью вслепую, выплескивая всю скопившуюся ярость в этот безумный бой.
— Прекрати! Бляха! — он рывком вскидывает меня вверх, как тряпичную куклу. Ноги отрываются от земли, и это мгновенно выбивает из меня весь запал.
Мозг, побултыхавшись в вязком забвении, рывком возвращается в реальность. В ту самую, где я — капитан полиции Анастасия Зайкина, а этот… наглый, жуткий тип. Мерзавец! Подонок и кретин!
— Отпусти меня! — с силой толкаю его в грудь, и он, на удивление, подчиняется. Разжимает пальцы.
Дыхание сбоит, кислорода в легких катастрофически не хватает. Тело бьёт крупная дрожь. Каждая капля, летящая с неба, кажется свинцовой и больно впивается кожу. В груди всё выжжено, слезы текут по щекам, и сейчас я впервые искренне радуюсь этому ливню. За его стеной не видно моего постыдного, бабского сбоя.
— Это ничего не значит! — рычит он сквозь зубы, делая шаг ко мне.
Его ледяные глаза впиваются в меня, как пули. Больно. Прошивают навылет, лишая последних иллюзий.
— Ты… ты просто кретин! — мой голос срывается, захлёбываясь в яростном стуке дождя об асфальт.
Макс фыркает, слизывая капли с губ, и снова впивается в меня своим невыносимым взглядом.
— А хули ты хотела? — его вопрос летит в лицо как пощёчина. — Я тебе не влюбленный соплежуй с букетиком ромашек! Я мужик, Ася. И физиология у меня работает бесперебойно — мне нужно трахаться каждый грёбаный день. Я не цепной пес, чтобы пускать слюни и смирно ждать, пока ты расчехлишься и выпишешь мне официальный допуск на секс!
Вот же козел... Настоящее животное без зачатков совести!
Вцепляюсь ногтями в собственные плечи. Меня трясёт так, что унять эту дрожь не получается ни уговорами, ни болью от ногтей, вонзающихся сквозь кофту прямо в кожу.
— Иди трахайся дальше, Раевский! — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Тебе, кроме продажных шлюх, в этой жизни ничего не светит!
Лис в секунду встаёт на дыбы. Его ледяные глаза вспыхивают в темноте улицы зловещим, первобытным огнем. Это выглядит настолько угрожающе и страшно, что я забываю, как дышать.
— А сама-то, бляха?! — рычит он, наступая. — Святоша, ебать! В киношку со своим смертником пошла!
Его гнев затапливает меня, передаётся воздушно-капельным путём, вытесняя остатки разума. В голове пульсирует дикое, тёмное желание сделать ему так же больно. Чтобы он тоже почувствовал, как это — когда тебя выскребают изнутри.
— И пойду ещё! И буду трахаться с ним по желанию, а не за деньги! — выплевываю я, и это становится последней каплей.
Рывок — и его пальцы железным обручем смыкаются на моей шее. Воздух врывается в лёгкие с сиплым, жалким свистом. Я замираю, вглядываясь в эти озверевшие глаза, в лицо, на глазах теряющее всякое сходство с человеческим. Челюсть деформируется, обнажая хищные клыки, жилы на шее вздуваются и пульсируют, как тугие канаты. Его дыхание — тяжёлый коктейль из ярости и коньяка — опаляет мою кожу:
— Ты будешь трахаться только со мной! Ты… только моя, А-ся! Моя! — это уже не голос. Это утробный, вибрирующий рык, от которого внутренности завязываются узлом.