Страница 20 из 119
Холодный металл впивается в грудь. Он хватает мои пальцы и сжимает ими прутья решетки, блокируют мои руки, прямо перед лицом. Его пальцы — стальные тиски, в которых мои руки кажутся хрупкими веточками.
В нос бьет запах его парфюма и кожи, а в голову — вой злости и решимости, сквозь который его низкий голос похож на утробный рык зверя:
— Уже уходишь, капитан-антисекс?
Обжигающее дыхание вибрирует у самого уха, пожирает шею и несется по телу как второе кожное покрытие, заставляя дрожать и цепляться за металлические прутья еще сильнее. И на смену злости приходит паника.
В животе чувство, будто плеснули азотом, желудок механически сжался до состояния замершего кома. Сердце пустилось в неровный, захлёбывающийся бег, ударяя в рёбра так сильно, что звук пульса заполнил всю черепную коробку. На кончиках пальцев закололо ледяными иглами, а спина в мгновение стала ощутимо мокрой, на контрасте с жаром крепкого мужского тела.
— Отойди, — сквозь зубы говорю я, потому что если разомкну челюсть сейчас, то она затрясется, клацая симфонию о моем страхе.
Но вместо того чтобы подчиниться, он прижимается еще плотнее, так что я чувствую каждый бугор его мышц, сквозь плотную ткань формы. Особенно четко чувствуется то, что происходит в его штанах. Шевелится, напрягается, давит на поясницу. А вместо того чтобы применить свою хваленую оборону, я замираю, как пойманная зайка в ловушку!
И я же помню, что делать! Точно помню! Удар затылком в нос. Затем группировка, удар локтем в грудь. Разворот. Удар коленом в пах… но тело предательски отказывается подчиняться уставу!
Черт!
— Не так быстро, Зайка,— мурлычет он, касаясь мочки уха губами, и от этого касания внутри все переворачивается. — Я ещё не наигрался…
И вместо четкого приема самообороны по венам разливается густой, тягучий дурман. Всё внутри содрогается, когда его губы впиваются в чувствительную кожу чуть ниже уха с такой силой, что по телу проносится электрический разряд, выжигая разум. И это не ласка — это нападение, замаскированное под близость. Грубое, властное и лишающее воли!
И я пытаюсь вынырнуть из этого тугого марева. Собрать мысли. Ну или хотя бы найти их в этом наваждении, но в голове лишь пульсация собственного сердца, а в животе плотный узел, напоминающий о возбуждении!
Его рука отрывается от моих пальцев, скользит по плечу, сминает портупею, ремни скрипят под его пальцами, громко вызывающе, и он скользит к шее, захватывает затылок, вышибая из легких последние остатки кислорода, которые выходят с странным звуком, срываясь с дрожащих губ. А в ответ его грудной рык:
— Жаркая девчонка…
Надо кричать, да? Уже можно? Может, сержант придет на помощь и вытащит меня из лап этого похотливого извращенца?
И я бы, наверное, так и поступила, но резкий разворот моего тела, и я снова прижата к решетке — на этот раз лопатками. Его грудь вплотную к моей. Жар его дыхания касается лица, и я уже не понимаю, что испытываю. Страх? Возбуждение? Злость? Все смешалось в один сплошной беспросветный хаос, закручивая меня словно в воронку, в которой испаряются последние силы на отступление.
И я забываю и о сержанте, и о законе. Остается только этот тесный квадрат камеры, крохи воздуха между нами, упор его члена в мой живот и его вожделеющий взгляд на моих губах, в пошлости которого, сквозит дикий первобытный триумф хищника, поймавшего свою добычу.
— Что, капитан Зайка… протоколы больше не работают?
Вообще ни хрена не работает! — хочется завопить мне, но я не успеваю.
Его губы перехватывают мои сокрушительным поцелуем, заставляя колени подогнуться. Это вторжение, обезоруживающее, со вкусом запрета и адреналина, окончательно выжигает в голове все пункты устава! Это нападение, на которое в моей голове нет приема самообороны, потому что моё собственное тело предает, сдается в руки этому хищнику.
Мои губы размякают против воли. Его горячий влажный язык ныряет глубже, проходит по моему. Он целует жадно, словно ставит клеймо, словно заражает меня этой омерзительным желание, что разносится по телу как яд наваждения, с каждой секундой превращающегося в шторм. А его руки лишь быстрее утаскивают меня за ту самую грань, куда нам нельзя!
Совсем нельзя! Я же офицер! А он — подозреваемый! И мы вообще-то в камере…
И эти мысли взрываются в голове как выстрел, мгновенно развеивая тягучий морок. Офицерская выучка, вбитая годами дисциплины, возвращается ледяной волной, вымывая из вен остатки сладкого возбуждения.
Я резко упираюсь ладонями в его жесткий перекаченный торс, вкладывая в руки всю свою ярость и стыд. Этот верзила неохотно отстраняется, и его развязный оскал снова расцветает на лице, заставляя мои щеки пылать уже от унижения.
Ладонь летит в его лицо бесконтрольно. Хлесткий сухой звук пощечины разрывает спертый воздух камеры.
Его головка дергается в сторону, а на щеке, прямо поверх небритой кожи, мгновенно проступает ярко-алый отпечаток моей ладони. Звук получается коротким и сочным, от него закладывает уши, а ладонь обжигает резкой почти приятной болью.
Этот амбал замирает, и его победный оскал на секунду гаснет, сменяясь опасным тяжелым взглядом мгновенной мести. И судя по всему, он уже придумал позы для этой мести!
Трижды идиот!
— Неплохой удар, — тихо произносит он, — А вот целуешься хуёво, стоит поднатаскать…
И он обтирает влажные губы ладонью, продолжая смотреть на меня как на кусок мяса, который вроде и попробовал, но не распробовал.
Я судорожно поправляю сбившийся воротник рубашки, чувствую, как на шее горит его клеймо. А губы пульсируют, напоминая о том, что только что здесь произошло!
Кошмар! Я целовалась с подозреваемым! И мне бы сейчас выговор за профнепригодность и потерю достоинства! А ещё кусок мыла. Или наждачки. Что бы стереть вкус моего позора!
— Дистанция, задержанный! — голос мой срывается, но я тут же беру его под контроль, превращая в холодную сталь, — Еще один такой финт, и я покажу, как метко стреляю!
Он снова насмехается, но молчит. И пока он не втянул меня в эту идиотскую игру, на моей злобе стоит убираться!