Ты моё проклятие

Глава 30.

Решение далось Максиму тяжело. Неделю он ходил хмурый и молчаливый, но однажды утром просто объявил за завтраком: «Поедем сегодня. В семь». Ира чуть не поперхнулась от счастья, а я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от предчувствия чего-то неотвратимого.

Машина молча катила по вечернему городу к его самому центру. Мы остановились у престижного жилого комплекса с зеркальными витринами и консьержем в ливрее. Пентхаус. Слово, казавшееся таким чуждым для Озерска, но идеально описывающее положение его отца.

Лифт бесшумно поднял нас на самый верх. Когда дверь открылась, мы оказались в просторном холле с панорамными окнами, за которыми горел огнями весь город. Воздух пах дорогим деревом и сигаретным дымом.

Дверь открыл он сам. Высокий, еще крепкий мужчина лет шестидесяти, с седыми висками и пронзительными, уставшими глазами, в которых читалась привычка командовать. Это был Салазаров. Он скупой улыбкой кивнул Максиму, тепло обнял Иру, и его взгляд остановился на мне.

И замер.

Время словно растянулось. Его брови медленно поползли вверх, глаза расширились, а на скулах выступили пятна легкого румянца. Он смотрел на меня так, будто видел призрак.

– Вы?... – вырвалось у него, и он сделал шаг вперед, забыв о приличиях. – Девочка с рынка?

Теперь замерли все. Максим нахмурился, переводя взгляд с отца на меня. Я почувствовала, как по мне пробежали мурашки. Да, это был он. Тот самый старик, которого я тогда, спасла, удерживая жизнь до приезда скорой. Спасла отца Максима и Иры сама того не зная.

– Вы... знакомы? – холодно спросил Максим, и в его голосе зазвучали подозрения.

Но Юрий Михайлович не слушал. Он смотрел только на меня.

–Я вас искал, – сказал он, и его голос, обычно властный, дрогнал. – После больницы. Спрашивал, описывал... Но вы исчезли. Как сквозь землю. Мои люди нашли вашу квартиру, но вас в ней постоянно не было. Слышал ваша лавка сгорела?

– К сожалению. – ответила я, – После мы ехали отдыхать и вот...

Я не знала как описать дальнейшее.

Ира, стоявшая рядом, смущенно переступила с ноги на ногу.

–Пап, все в порядке, это Алиса, – поспешно сказала она, пытаясь разрядить обстановку. – Девушка Максима.

– Я знаю, что это Алиса! – неожиданно громко сказал старик, все еще не отрывая от меня глаз. – Я просто не знал, что это... Ваша Алиса.

Максим медленно повернулся к сестре. Его лицо было бледным.

–Ира? – это прозвучало как обвинение. – Ты не хочешь мне что-то объяснить?

Ира вздохнула, понимая, что скрывать больше нет смысла. Она опустила голову.

–Да, – тихо призналась она. – Я знала. Я навещала папу в больнице. Алиса мне расказала о старике, которому стало плохо на рынке и присланных в благодарность подарках. А потом назвала фамилию, Салазаров Юрий Михайлович. Я сразу помчалась в больницу.

– И ты ничего не сказала? – голос Максима был обезличенно-ровным, но в нем клокотала буря.

– А что я должна была сказать?! – вспыхнула Ира, и в ее глазах блеснули слезы. – «Извини, братец, а знаешь, твоя девушка, которую ты так ревнуешь ко всему миру, спасла жизнь твоему отцу, с которым ты не разговариваешь?" Вы бы никогда не помирились! Ты бы нашел кучу причин, чтобы усомниться в том, что это совпадение! А я... – ее голос дрогнул, – я не хочу больше жить в этой вечной войне! Я не хочу, чтобы папа умер, а мы с тобой так и остались бы стоять по разные стороны баррикады с окаменевшими сердцами! Я устала!

Она вытерла ладонью непослушную слезу, скатившуюся по щеке. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Максима. Он смотрел то на отца, то на сестру, то на меня. Его мир, выстроенный на четком разделении «свой-чужой», давал трещину.

Юрий Михайлович первым нарушил молчание. Он подошел ко мне и, к изумлению всех, взял мою руку в свои большие, жилистые ладони.

–Спасибо вам, девочка, – сказал он просто и искренне. – Не только за то, что тогда не прошли мимо. Но и за то, что пришли в мой дом. И... и за то, что привели моих детей.

Максим не сказал ни слова. Он развернулся и отошел к окну, глядя на огни города. Его спина была напряжена, но уже не так непримиримо, как раньше. Стена, которую он годами выстраивал, дала первую, но решающую трещину. И сделала это я, случайно ставшая мостом между двумя берегами одной и той же боли.

Тот вечер не сделал их близкими за один раз. Слишком много лет, слишком много обид и невысказанных слов стояло между отцом и сыном. Но лед тронулся. Юрий Михайлович, отбросив властные манеры, говорил тихо, вспоминая их мать, рассказывая о своем одиночестве в этих стерильных стенах пентхауса. Каялся в чувстве вины, что увлёкся другой женщиной. Максим демонстративно молчал, но уже не отворачивался, а слушал, изредка задавая короткий, скупой вопрос. Ира сияла, как новогодняя елка, ее миссия, казалось, увенчалась успехом.

Обратная дорога в машине прошла в легком, почти невесомом настроении. Давление, висевшее над нами весь день, рассеялось, словно туман над озером утром.

– Видишь? – прошептала мне Ира на ухо, пока Максим смотрел на дорогу. – А ты боялась. Все прошло идеально.

Идеально? Нет. Но появилась трещина света в запертой двери. И это было главным.

Дома нас ждал не отдых, а финальные приготовления. Завтра – большой день. Показ новой коллекции. Не просто очередной линии одежды, а нашего с Максимом совместного детища – спортивной линейки от компании «Start», украшенной нашими, аутентичными узорами и вышивками тотемных зверей каждого чертога славянского календаря.

Весь вечер и половину ночи мы провели в ателье, которое теперь стало для меня вторым домом. Воздух был густым от запаха утюга и свежего текстиля. Готовые костюмы висели на вешалках, как обещание грядущего триумфа – темные, почти черные ткани с агрессивными, но стилизованными под древнюю магию вышивками: волки, олени, медведи, орлы. Серебряные и алые нити мерцали в свете софитов, придавая спортивному крою мистический, почти воинственный вид.

Максим, отбросив дневные переживания, был сосредоточен и точен, как швейцарские часы. Он проверял каждую строчку, каждую застежку, давал последние указания моделям. Его энергия была заразительной. В его глазах горел тот самый огонь, который я видела, когда он рассказывал о своем первом ателье. Это была его стихия.

– Волнуешься? – спросил он, подойдя ко мне, когда все уже было практически готово.