Моя жизнь

Совсем иной, но не менее приятной была встреча с другим великим артистом – Эженом Карьером. Меня повела к нему в ателье жена писателя Кейзера, которая часто жалела наше одиночество и приглашала нас к своему семейному столу, где так хорошо подходили друг к другу сидевшие при уютном свете лампы ее маленькая дочь, учившаяся играть на скрипке, и талантливый сын Луи, теперь известный молодой композитор. На стене я заметила обворожительную, странную и печальную картину. Г-жа Кейзер сказала: «Это мой портрет, написанный Карьером».

В один прекрасный день она меня повела в его дом на улице Эжезипп Моро. Мы поднялись в верхний этаж, где Карьер жил, окруженный книгами, семьей и друзьями. В нем был заложен могучий дух, сильнее которого я не встречала: Разум и Свет. Он излучал величайшую нежность ко всему живущему. Вся чудесная красота и сила его картин была просто прямым отражением совершеннейшей души художника. В его присутствии я чувствовала себя так, как, должно быть, чувствовала бы себя в присутствии Христа. Я была полна таким благоговением, что хотела опуститься на колени, и опустилась бы, не будь я так робка и сдержанна по натуре.

Годы спустя г-жа Иорска, описывая эту встречу, вспоминает: [ «Я помню лучше, чем что-либо из случившегося со мной в юности (за исключением, пожалуй, знакомства с Эженом Каррьером, в чьей мастерской я ее встретила), тот день, когда ее лицо и имя ворвались в мою душу. Как обычно, превозмогая волнение, я постучала в дверь квартиры Каррьера. Я никогда не могла приблизиться к этому Святилищу Бедности без отчаянного усилия сдержать эмоции. В этом маленьком домике на Монмартре великолепный художник работал в счастливом молчании в окружении своего возлюбленного семейства – жены и матери, одетых в черную шерсть, детей, не имеющих игрушек, но с лицами, сияющими любовью к своему великому главе. Ах! Святые создания.]

Айседора стояла между славным Мастером и его другом, скромным Мечниковым из института Пастера. Она казалась еще скромнее, чем они, за исключением разве Лилиан Гиш; я никогда не видела американской девушки, которая бы выглядела такой застенчивой, как она в тот день. Взяв меня за руку, как берут ребенка, когда хотят подвести его к чему-нибудь, достойному поклонения, Эжен Карьер сказал, в то время как я не спускала с нее глаз: „Это Айседора Дункан“. И замолчал, чтобы все могли осознать это имя.

Внезапно Карьер, который всегда говорил очень тихо, возгласил сильным, громким голосом: „Эта юная американка революционизирует мир!“»

Я никогда не могу пройти в Люксембурге мимо картины Карьера, изображающей его семью, без того, чтобы не заплакать, вспомнив ателье, где я вскоре стала частым гостем. Одним из самых приятных воспоминаний моей юности является то, что семья эта приняла меня в свою среду как друга и открыла мне свои сердца. Часто впоследствии, когда я начинала в себе сомневаться, я думала о том, как меня у них приласкали, и уверенность возвращалась ко мне. Всю мою жизнь осеняет, как бы благословляя, гений Эжена Карьера, побуждая меня держаться высших идеалов и призывая к чистому исканию в святых тайниках Искусства. Поразительно то, что, когда горе почти привело меня в дом умалишенных, работа Карьера бок о бок со мной вдохнула в меня новую веру в жизнь.

[Ни одно искусство не было наделено такой силой, как его, ни один художник не был столь полон божественного сострадания и не стремился помочь окружающим его людям. Его картинам место не в музее, а в храме Духовной Силы, где все человечество могло бы приобщиться к его великому духу, чтобы обрести чистоту и получить благословение.