Моя жизнь

У Раймонда и у меня вошло в привычку совершать длинные прогулки по Парижу. [Во время этих прогулок мы часто натыкались на интереснейшие места. Например, однажды в районе парка Монсо мы обнаружили Китайский музей, оставленный эксцентричным французским миллионером. В другой день это был музей Гиме со всеми его восточными сокровищами, музей Карнавале, где нас привела в восторг маска Наполеона, или музей Клюни, где Раймонд часами сидел перед персидскими блюдами и где он без памяти влюбился в «Даму с единорогом» на шпалере XV века.]

Странствуя, мы как-то забрели в «Трокадеро». Наш взор упал на афишу, объявляющую о выступлении Мунэ-Сюлли, игравшего вечером в «Эдипе-царе» Софокла. Имя Мунэ-Сюлли было еще нам неизвестно, но трагедию посмотреть хотелось. Взглянув на цены, указанные в конце афиши, мы проверили содержимое кошельков. У нас было ровно три франка, а самые дешевые места, в райке, стоили семьдесят пять сантимов. Идти – значило оставаться без обеда, но мы все-таки поднялись наверх и вошли в места для стояния.

Занавес не был спущен, и постановка была слабым подражанием тому, что некоторые наши современники считают греческим искусством. Появился хор, убого одетый в костюмы, заимствованные из некоторых книг о греческих одеждах. Посредственная музыка, слащавая, бессодержательная мелодия доносилась из оркестра. Раймонд и я переглянулись. Мы почувствовали, что потеря обеда была бесполезной жертвой, когда вдруг из галереи, изображавшей дворец, появилась фигура. [Над третьесортным оперным хором и второсортной сценой в духе «Комеди Франсез» она простерла руку:

Enfants du vieux Cadmus jeune postérité,

Pourquoi vers ce palais vos cris ont-ils monté?

Et pourquoi ces rameaux suppliants, ces guirlandes?

[6]

[Дети старого Кадма, юная поросль, почему в этот дворец несутся ваши крики? И к чему эти ветви, эти гирлянды? (фр.)]

]

Как описать волнение, охватившее нас при первых звуках этого голоса? Сомневаюсь, чтобы в лучшие дни величия Греции, театра Диониса, времени Софокла, в Риме или в любой иной стране когда-либо существовал такой голос. И с этого мгновения фигура и голос Мунэ-Сюлли все росли и обрушивали на нас все больше слов, движений и искусства, достигая такой величины и полноты, что «Трокадеро» со всей его шириной и высотой оказался слишком мал, чтобы вместить этого исполина искусства. У нас с Раймондом в нашем райке занялось дыхание. Мы побледнели. Нам становилось дурно. Слезы лились из глаз, и после окончания первого действия мы могли только обнимать друг друга в каком-то восторженном бреду. Наступил антракт, во время которого мы решили, что это апофеоз наших странствий, то, ради чего мы приехали за границу.

Началось второе действие, и великая трагедия развернулась перед нами. [Самоуверенность торжествующего молодого короля поколебали первые сомнения, первые тревоги. Страстное желание узнать правду любой ценой, и вот настал решающий момент. ] Мунэ-Сюлли стал танцевать. Наконец-то я увидела то, о чем мечтала, – великую греческую фигуру, двигающуюся в танце. Снова антракт. Я взглянула на Раймонда. Он был бледен, и глаза его горели. Мы с трудом держались на ногах. Третье действие. Описать его невозможно. Только те, кто его видел, кто видел великого Мунэ-Сюлли, могут нас понять. [Когда в последний момент величайшей муки, в бреду и пароксизме ужаса, где смешивались ужас от религиозного греха и уязвленной гордости, поскольку именно он оказался источником всего зла и тем, кого все искали. И когда, вырвав собственные глаза из орбит, сознавая, что больше не может видеть, он призывал к себе детей, чтобы совершить свой последний выход, огромная аудитория «Трокадеро», шесть тысяч человек, сотрясалась от рыданий.]

Раймонд и я так медленно и неохотно спускались по длинной лестнице, что сторожа в конце концов должны были нас попросить уйти. Я понимала, что сегодня мне открылось истинное искусство. Путь мой стал мне ясен. Мы шли домой, пьяные от вдохновения, и несколько недель жили под впечатлением виденного. Как далека я была тогда от мысли, что когда-нибудь буду стоять на этой самой сцене рядом с великим Мунэ-Сюлли!

* * *

С тех пор как я посмотрела на выставке скульптуры Родена, мысль о гениальности Родена меня преследовала. Однажды я отправилась в его мастерскую на улице Юниверситэ. Мое паломничество к Родену напоминало посещение бога Пана Психеей, с той только разницей, что я хотела узнать дорогу к Аполлону, а не к Эросу.

Роден был человек невысокого роста, коренастый, с коротко подстриженными волосами на голове и густой бородой. Он показал мне свои произведения с простотой, присущей истинно великим. Иногда он тихо произносил название той или иной статуи, но чувствовалось, что имена для него не имеют значения. Скульптор проводил руками по своим творениям, словно лаская их, и мне подумалось, что под резцом мастера мрамор льется, подобно жидкому олову. Наконец он взял кусок глины и стал мять его в руках, порывисто дыша. От него излучалось тепло, точно от раскаленного горна. В несколько секунд он создал грудь женщины, которая, казалось, трепетала под его пальцами.

Он взял меня за руку, вывел на улицу, усадил в экипаж и повез ко мне в ателье. Там я быстро переоделась в свой хитон и протанцевала ему идиллию Феокрита, [переведенную для меня Андрэ Бонье:

Pan aimait la nymphe Echo

Echo aimait Satyr, etc

[7]

[Пан полюбил нимфу Эхо, Эхо полюбила Сатира и т. д. (фр.)]

.]

Затем я стала ему излагать свои теории нового танца, но скоро заметила, что он не слушает. Он смотрел на меня горячим взором из-под опущенных век и подошел ко мне с тем же выражением лица, с каким приближался к своим творениям. Он стал гладить мои плечи и водить руками по шее, груди, бедрам и обнаженным ногам. Он начал мять все мое тело, точно глину, опаляя меня жаром, от которого я словно таяла. Единственным моим желанием было отдать ему все свое существо, и я бы это сделала, если бы не мое нелепое воспитание, которое заставило меня отстраниться, накинуть платье на хитон и оставить его в недоумении. Какая досада! Как часто я впоследствии жалела, что мои детские заблуждения помешали мне отдать детство самому великому богу Пану, могучему Родену. Безусловно, и Искусство, и вся Жизнь обогатились бы от этого!

Я встретилась вновь с Роденом два года спустя, когда вернулась из Берлина в Париж. Много лет затем он был моим другом и учителем.