Моя жизнь

Такие проблески я испытала в Сан-Франциско, когда встретила музыкального близнеца моей души – пианиста Гарольда Бауэра. К моему удивлению и восторгу, он заявил, что я больше музыкантша, чем танцовщица, и что мое искусство научило его понимать значение таинственных фраз Баха, Шопена и Бетховена. Мы провели две чудесных недели в удивительном артистическом сотрудничестве. Подобно тому как я открывала ему тайны музыки, так и он мне указывал толкования моего творчества, о которых я раньше и не мечтала. Гарольд вел утонченную интеллектуальную жизнь, высоко возвышаясь над толпой. В отличие от других музыкантов, его кругозор не ограничивался одной музыкой, но обнимал тонкое знание всякого искусства вообще и широкое интеллектуальное понимание поэзии и глубин философии. Когда встречаются два искателя высшего идеала в искусстве, их охватывает своего рода опьянение. Целыми днями, не прибегая к вину, мы жили в состоянии высшего опьянения, каждый нерв дрожал волнующей надеждой, и когда наши глаза встречались в осуществлении этой надежды, мы испытывали такую бурную радость, что восклицали, словно страдая от боли: «Воспринимали ли вы это место Шопена именно так?» – «Да-да, так и еще иначе. Я вам передам это в движении». – «Какое откровение! Теперь я вам его сыграю!» – «Какой восторг, какая высшая радость!» [Таковы были наши беседы, которые неизменно оказывались восхождением к более глубокому познанию музыки, которую мы оба обожали.]

Мы выступили вместе в театре «Колумбия» в Сан-Франциско, и этот спектакль я считаю одним из самых счастливых событий моей артистической карьеры. Встреча с Гарольдом Бауэром погрузила меня вновь в ту удивительную атмосферу света и радости, которая встречается только при общении со светлой душой. Я надеялась, что это будет продолжаться и дальше и что нам удастся открыть совершенно новую область музыкальных достижений. Но – увы! – я не приняла в расчет стечения обстоятельств. Наше сотрудничество было прервано насильственно и окончилось драматическим прощанием.

[В Сан-Франциско я подружилась с известным писателем и музыкальным критиком Редферном Мейсоном. После одного из концертов Бауэра, когда мы ужинали все вместе, он спросил, чем он может порадовать меня в Сан-Франциско. В ответ я взяла с него обещание исполнить одну мою просьбу, чего бы это ни стоило. Он пообещал, и, достав карандаш, я написала длинную хвалебную речь концерту Бауэра, взяв в качестве текста сонет Шекспира, начинающийся так:

Когда, бывало, музыкой своею

Ты, музыка моя, пленяла нас

И, чуткий слух мой звуками лелея,

Мелодия под пальцами лилась, —

Как ревновал я к клавишам летучим,

Срывавшим поцелуи с нежных рук;

Краснели губы в оскорбленье жгучем,

Свою добычу упустивши вдруг…

и заканчивающийся:

Когда ты клавишам приносишь рай —

Так пальцы им, а губы мне отдай

[26]

[Сонет 128 в переводе А. Финкеля.]

.

Редферн был ужасно смущен, но ему пришлось быть «задирой», и когда на следующий день его имя стало объектом критики, все коллеги безжалостно поддразнивали его из-за его новой и внезапной страсти к Бауэру. Мой добрый друг стоически сносил их насмешки и, когда Бауэр уехал из Сан-Франциско, был лучшим моим товарищем и утешителем].

Несмотря на восторг избранной публики, наполнявшей театр, я огорчалась, что мой родной город не откликается на призыв поддержать мой идеал будущей школы. В Сан-Франциско была уже целая толпа моих подражателей и несколько созданных по моему образцу школ, которыми жители, казалось, были вполне удовлетворены и даже, по-видимому, опасались, что мое более строгое искусство может вызвать нежелательные результаты. Мои подражатели были слащавы и приторны и проповедовали ту часть моего учения, которую называли «гармоничной и красивой», отбрасывая все более выдержанное и строгое, т. е. отказываясь от настоящего его значения и истинного источника.

[В момент пророческой любви к Америке Уолт Уитмен сказал: «Я слышу, как поет Америка», и я могу представить себе ту могучую песнь, которую Уолт слышал сквозь шум волн Тихого океана над равнинами, голоса огромного хора детей, юношей, мужчин и женщин, воспевающих Демократию.

В то время, как я читала это стихотворение Уитмена, мне тоже явилось Видение – Видение Америки танцующей, и ее танец был бы достойным выражением песни, которую услышал Уолт. Эта музыка обладала бы ритмом столь же величественным, как душевный подъем, была бы размашистой, как изломы Скалистых гор. Это не были бы чувственные ритмы джаза, ничего похожего: она была бы подобна вибрации американской души, стремящейся вверх, стремящейся трудом достичь гармоничной жизни. В этом танце, который мне явился, не было и следа фокстрота или чарльстона – скорее это напоминало резвый прыжок ребенка, стремящегося к вершинам, к своим будущим свершениям, к новому великому видению жизни, которое выражало бы Америку.

У меня часто вызывало улыбку – несколько ироническую – когда люди называли мои танцы греческими, ведь сама я считаю, что они берут свое начало в историях, которые мне часто рассказывала моя ирландская бабушка: о том, как они с дедушкой в 49 году пересекали равнины в крытой повозке – ей было восемнадцать, ему – двадцать один, и как в такой повозке появился на свет ее ребенок – прямо во время знаменитой битвы с краснокожими, и как после окончательного разгрома индейцев мой дед с дымящимся пистолетом в руке просунул голову в повозку, чтобы приветствовать своего новорожденного ребенка.

Когда они добрались до Сан-Франциско, мой дедушка построил один из первых деревянных домов, и я помню, как ходила в этот дом маленькой девочкой. Моя бабушка, вспоминая Ирландию, часто пела ирландские песни и танцевала ирландские джиги. Мне кажется, что в этих ирландских джигах была заключена частичка героического духа пионеров и борьбы с краснокожими, и, вероятно, некоторые жесты самих краснокожих, и затем снова оттенок янки-дудля – от тех времен, когда мой дед, полковник Томас Грей, возвращался домой с Гражданской войны. Все это время бабушка танцевала ирландскую джигу, и я вслед за ней, вложив в танец свое собственное стремление к «Молодой Америке» и, наконец, свое глубокое духовное понимание жизни, почерпнутое в строках Уолта Уитмена. Так возник так называемый греческий танец, которым теперь я наводнила весь мир.