Страница 48 из 80
— Я не могу сказать тебе прямо сейчас. Чем меньше ты знаешь, тем ты в большей безопасности, и тем… — она сглатывает, — тем безопаснее будет для нас всех. Но мне нужно, чтобы ты мне доверился. Мне нужно, чтобы ты не вмешивался. Что бы ни случилось. Как бы сильно тебя ни убивало то, что приходится стоять в стороне. — Её руки сильнее сжимают ткань моего пёстрого костюма. — Ты сможешь это сделать? Ты можешь довериться мне, Рен?
Я смотрю на неё. На синяки на её шее, на укус на груди, на отпечатки пальцев на запястьях. На сталь под этим шёлком, похожую на выкованный клинок. На эту женщину, которая вошла во дворец, уже имея свою собственную цель, и безмолвно несла её в себе всё это время, пока я метался, тосковал и падал в эту бездну.
— Я не знаю как, — глухо признаюсь я. — Не знаю, как мне просто стоять там. В стороне. Смотреть, как ты выходишь за него. Смотреть, как он надевает на тебя своё кольцо, называет своей и уводит в свою постель. — Мой голос срывается. — Скажи мне, как пережить это, Сера. Скажи мне.
Её глаза блестят, губы дрожат.
— Ты ведь знаешь в своём сердце, что я принадлежу тебе, — говорит она, и моя решимость рассыпается в прах.
— К черту богов, Сера, я не смогу…
— Сможешь, — произносит она тверже. — Ты доверяешь мне. Знай, что я твоя. Это всё, что я могу дать тебе, Рен. — Её глаза сияют. — Это единственное, что я могу пообещать. И я прошу тебя принять это.
Я ещё сильнее прижимаюсь лбом к её лбу. Внутри моего тела всё ещё идёт борьба, но я проигрываю. Проигрываю, так как всё во мне хочет уступить этой женщине.
— Я клянусь, — говорю я наконец, слова буквально вырываются из меня. — Клянусь боярышником Кэмми. Самым последним, что у меня осталось, чем я вообще могу поклясться. — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретиться с её глазами. — Но я клянусь тебе и кое в чём ещё. Если Алдрик возьмет тебя силой… — Моя челюсть сжимается от одной этой мысли. — Не найдется такой власти ни в одном из миров, которая помешает мне прикончить его. Ты понимаешь меня? Это мой обет.
Она долго изучает моё лицо. Затем один раз кивает.
— Я верю тебе, — шепчет она.
Тишина растягивается между нами, густая от всего, что осталось невысказанным. Мой большой палец очерчивает край одного из синяков на её ключице, едва касаясь, невесомо, словно я могу стереть его. Словно нежность способна исправить его жестокое прикосновение.
Лёд в моей груди трескается, а под ним обнаруживается что-то расплавленное. Я думаю о короле с его безразличными светлыми глазами и пальцами в перстнях. О том, как он распускал руки, оставлял эти следы, брал удовольствие от её тела, пока она терпела это, потому что у неё не было выбора.
И тут я задумываюсь о том, о чём у меня нет никакого права спрашивать.
Но я дурак. А у дураков ужасные манеры.
— Он оставил тебя неудовлетворённой? — Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить.
Сера замирает. Её рот открывается и закрывается. Она опускает взгляд, её ресницы кажутся тёмными на фоне щек, а густой румянец поднимается по шее. Смесь стыда и ярости проносится по её чертам. Она плотно сжимает губы и отворачивается, в сторону книг. Смотрит куда угодно, только не на меня.
И в этой тишине я выстраиваю свой собственный ответ. Я нашептываю себе самую щадящую, самую сносную версию. Он использовал её и оставил холодной, оставил опустошённой, взял всё и не дал ничего. Что бы ни произошло после пира, это не принесло ей удовольствия. Только унижение. Я позволяю себе поверить в это, потому что мысль о том, что это чудовище исторгло из неё хоть каплю наслаждения, — слишком невыносима, и я не настолько силён, чтобы её принять.
— Сера. — Я беру её за подбородок большим и указательным пальцами, поворачивая её лицо к себе. — Скажи мне.
Её тёмные глаза блестят от подступивших слёз, взгляд настороженный.
Я тяжело выдыхаю через нос.
— Он не будет последним, кто касался тебя перед этим алтарём, — говорю я тихо и свирепо. — Я отказываюсь уступать ему. Только не в том случае, если могу на это повлиять.
У неё перехватывает дыхание.
— Рен…
— Позволь мне послужить тебе. — Я уже опускаюсь на пол, моя забинтованная рука скользит с её лица вниз по шее, вдоль мягких линий её тела, пока я опускаюсь перед ней на колени. — Позволь мне дать тебе то, что не принадлежит ему. Позволь мне заменить его прикосновения. Пожалуйста.
Её грудь вздымается от моей мольбы, и, если бы она потребовала, я бы ползал перед ней на коленях. Ради одного лишь глотка, если это всё, чем она готова со мной поделиться.
Она смотрит на меня сверху вниз, стоящего перед ней на коленях в моём шутовском костюме, и её руки ложатся мне на волосы.
— Ты должен быть дураком, — шепчет она, слегка дрожа. — Но почему же ты единственный достойный мужчина?
— Потому что для тебя, — отвечаю я, — я им буду. Достойным в поклонении тебе, моя принцесса.
Нежно я собираю лавандовый шёлк её юбки в свои руки, и когда я поднимаю на неё взгляд, она кивает в знак дозволения. В череде нетерпеливых, отчаянных движений я прижимаю её спиной к дубовой двери, а её юбки оказываются задраны до самых бёдер. Я забрасываю её ногу себе на плечо, раскрывая её для себя, и её пальцы крепче впиваются в пряди моих волос.
Дрожь проносится по её телу, когда я бережно впиваюсь горячими поцелуями во внутреннюю сторону бедра, намеренно отодвигая в сторону ткань её белья. Моё собственное тело содрогается от того, как её пальцы сжимаются в моих волосах, а с её губ слетает тихий звук.
С голодом, горящим в моих венах, я припадаю губами к её киске, выдыхая стон прямо в неё при первом же божественном вкусе этой женщины. Боги, помогите мне. С этого мгновения она будет владеть мной целиком и полностью. И я покорно приступаю к священному делу. Заставляю её забыть каждое жестокое прикосновение этого ублюдка.
Когда ногти впиваются в мою кожу, я провожу языком жёсткую линию вверх по её центру. Когда с её губ срывается дрожащий выдох, я жадно втягиваю её в горячий рот, играю языком, описываю тугие круги, пока её бёдра не начинают отчаянно двигаться в такт моим движениям.
— Я хочу услышать своё имя, принцесса, — рычу я в её влажную, горячую киску, и её спина выгибается от этой грубой вибрации.
Я не спешу. Каждое прикосновение языка, каждый вкус благоговейный и губительный одновременно. Я поклоняюсь ей так, как истинно верующие поклоняются своим богам. Всем своим ртом. Всем своим сердцем.