Страница 21 из 80
Они вскакивают, поспешно натягивая и застёгивая одежду. Мужчина проносится мимо меня, даже не заметив. А женщина едва не врезается в меня в коридоре. Её глаза мокрые от слёз, губы распухли, волосы превратились в спутанный клубок. Она вздрагивает, увидев меня, но тут же опускает голову и молча проходит мимо.
Я остаюсь стоять в тишине, медленно вдыхая через нос. Кулаки сжимаются так сильно, что начинают ныть костяшки пальцев.
Внутри всё кипит от ярости.
Король совсем рядом.
Так близко.
Живой.
Дышащий.
Больной ублюдок, который пользуется служанками, а потом наказывает их за то, что они — не она.
Жадная мразь, чьи налоги изгнали лекарей из моей деревни.
Тот самый человек, который уже через несколько недель запустит свои грязные, жестокие руки под платье Серы.
И что он сделает с ней, когда наконец получит желаемое? Как станет наказывать Серу за ту ненависть, в которой её обвиняет?
Кровь во мне кипит так сильно, что я слышу её шум в собственных ушах.
Я мог бы сделать это.
Семь преисподних…
Прямо сейчас.
Просто войти в открытую дверь, схватить кубок со стола, разбить его и вонзить осколки ему в горло.
Через несколько секунд меня убьют. Стражники изрубят меня раньше, чем его тело коснётся пола. Но всё будет кончено. Он умрёт. И вместе с ним умрёт всё его наследие жестокости. И всё же… Я вспоминаю, как пальцы Серы коснулись моих над чашкой. Вспоминаю её тихий голос. Её мягкую улыбку. Румянец на щеках. Её хрупкое тело…
Если я промахнусь.
Если потерплю неудачу…
Она не переживёт встречи с ним.
Я разжимаю кулаки и ухожу.
Когда я всё-таки нанесу удар по королю, он должен оказаться смертельным. Не нанесённым в порыве ярости, после которого этот ублюдок останется в живых.
В этом я не могу потерпеть неудачу.
Послеобеденное время теперь всегда начинается одинаково: Сера уже сидит на своём месте у окна с раскрытой книгой на коленях. Изольда, её служанка, устроившись в другом конце комнаты, занимается вышивкой, стараясь не привлекать к себе внимания.
Я вхожу и неспешно кланяюсь.
— К вашим услугам, Ваше Высочество. — Выпрямившись, поправляю сползший набок шутовской колпак. — Располагайте мной, как пожелаете.
Я говорю это только затем, чтобы увидеть, как румянец медленно поднимается к щекам Серы. От этого зрелища сердце с силой ударяется о рёбра.
У нас появился свой ритуал. Я сажусь на скамью, она разливает чай, а я рассказываю, пока она слушает. Она всегда задаёт вопросы. И почему-то именно её вопросы заставляют меня раскрываться: чем пах дождь в вашей деревне? Во что играют дети? Кем хотела стать ваша сестра, когда вырастет?
И я всегда отвечаю честно.
Когда она просит рассказать какую-нибудь историю, я стараюсь говорить правду, умалчивая лишь о некоторых подробностях. Делаю рассказ чуть светлее, чем он был на самом деле. Чуть менее жестоким. Скрываю ту часть насилия, среди которого прошла моя жизнь.
Сегодня к этому добавилась ещё одна причина для недомолвок. То, что я увидел через дверь военного зала. То, каким я увидел Алдрика… Я мог бы предупредить её. Но, чёрт возьми, разве это не стало бы ещё большей жестокостью? Заставить её заранее бояться ночи, от которой ей всё равно не удастся сбежать.
Хотя вряд ли ей нужна моя защита. Почему-то мне кажется, что женщину, выросшую среди ядовитых растений и выращивающую их в собственном саду, скорее стоит опасаться самому. И всё же эти минуты рядом с ней самые светлые за всю мою мрачную жизнь. Возможно, я рассказываю ей эти истории вовсе не ради неё. Возможно, просто хочу, чтобы её свет не гас ещё немного. Чтобы самому ещё чуть-чуть погреться в его лучах.
Но сегодня мне впервые становится любопытно узнать её саму. Хочется задавать вопросы. Познакомиться с женщиной, скрывающейся под серебряной короной, усыпанной драгоценными камнями.
Я подавляю это желание и вместо этого рассказываю ей о праздниках урожая в моей деревне. О тех временах, когда налоги ещё не уничтожили их. Когда люди ещё не дрались насмерть из-за еды, окрашивая кровью улицы, по которым раньше развевались ленты и лилось вино. Когда я ещё не стал вором, чтобы добывать пропитание для сестры.
Рассказываю, как вся деревня собиралась в поле, как кто-нибудь играл на скрипке у костра, танцы продолжались до самого рассвета, а Камми забиралась ко мне на плечи, потому что была слишком маленькой и ничего не видела из-за толпы. Как… до того, как по ночам я начал выходить на кражи во время этих праздников, я танцевал с Камми столько, сколько ей хотелось.
— Вы танцевали? — спрашивает Сера, и в её голосе слышится искреннее удивление.
Я тихо смеюсь.
— Боги, нет. — Снимаю колпак и провожу рукой по волосам. — Я ужасно танцую. Если честно, думаю, Камми гораздо больше нравилось подтрунивать надо мной, чем сами танцы.
Она тихо смеётся, и этот тёплый звук стрелой пронзает мне грудь.
Сера смотрит на меня. Не разглядывает, а именно смотрит. Я давно перестал стесняться шрама на своём лице, но всё равно, сидя так близко, должен был бы испытывать неловкость, ожидая, когда её взгляд остановится на изуродованной коже.
Но этого не происходит. Она словно не замечает его, будто видит только человека, а не его изъян. Будто рядом с ней я не становлюсь чем-то неполноценным. Чем-то отвратительным.
Я первым отвожу взгляд и прочищаю горло.
Дверь зимнего сада открывается, и входит Изольда. Я даже не заметил, что в какой-то момент она выходила, и опускаю голову, наблюдая, как она подходит к Сере, наклоняется к ней и что-то тихо говорит о примерке платья.
Сера кивает и так же тихо отвечает ей. Изольда на мгновение переводит спокойный, оценивающий взгляд на меня, а затем снова выходит, мягко прикрыв за собой дверь.
В воздухе повисает напряжение, сотканное из слишком явного осознания того, что нас наконец оставили наедине.
Сера делает глоток чая и говорит:
— Скоро мне предстоит примерка платья. Нужно выбрать ткани. Для праздника.
Я медленно киваю, не находя слов. Слишком хорошо осознавая, что край чашки касается её губ, пока она пьёт чай.
Она ставит чашку обратно на поднос, избавляя меня от мыслей, свернувших совсем не туда.
— Ты ведь тоже должен будешь присутствовать, — продолжает она.
Я слегка склоняю голову.
— На чём?
— На празднике Лорда Беспорядка, — отвечает она. — И там будут танцы.
Уголок моего рта приподнимается.